> |
82 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
это считается глубоко унизительным. Для норн и прядильщиц судьбы приходит теперь время отмщения.
Отрицать подлинность германской мифологии — это почти то же, что оспаривать древность и непрерывность развития самого нашего языка: вера в богов так же необходима каждому народу, как и язык. На основании отсутствия или нехватки материала невозможно утверждать, что в какое-то время наши предки не говорили на своем языке и, соответственно, не передали его следующим поколениям; тем не менее, на недостаток и ограниченность сведений о предшествовавшем принятию христианства германском язычестве повсеместно указывают с тем, чтобы лишить древнегерманскую веру всего ее внутреннего содержания. История учит, что воплощенное совершенство следует искать в наиболее (насколько это возможно) древних формах языка и что совершенство это убывает с возрастанием образованности; речевые формы тринадцатого века безупречнее современных, формы девятого и пятого веков стоят еще выше; можно предположить, что практически неизвестные нам германские племена первых трех веков нашей эры говорили на языке, превосходящем даже готский. Если такие выводы можно делать о свойствах языка, если нынешнее состояние нашей речи невозможно без древнего и древнейшего, то и о мифологии допустимо говорить то же самое: ее иссохшие русла можно проследить до истока,
вее болотах застаивается вода из древних рек. Народы крепко держатся за свои традиции, но ни обычаев, ни суеверий нам никогда не понять, если мы не подведем под них укорененное в язычестве основание.
Доказательства обнаруживаются в поэзии и сказаниях. Если у язычников был полноценный язык и если мы признаем полноту их мифо-религиозных представлений, то всё это не могло остаться в стороне от песен и стихов, не могло не переплестись с народными традициями. А песни у германцев были — свидетельствует об этом уже Тацит; что касается германской поэзии более поздних времен, то ни малейших сомнений в ее существовании не оставляют сообщения Иорнанда и Эгинхарда. Стародавние напевы о Туиско, Маннусе и их основавших племена сыновьях эхом отозвались в родословных Инго, Иско и Гермино; Хюгелак [Hygelâc] из песни о Беовульфе (в лишь недавно выуженном из забвения сказании (Haupt, V, 10) он зовется Хуглаком Великим [Huglacus Magnus]) под именем Хохилаих [Chochilaichus] упоминается в историческом труде Григория Турского — лишнее подтверждение тому, что и поэзия может быть историчной. В двенадцатом и тринадцатом веках наши родные героические сказания сияли
впоследний раз — судя по всему, тогда их еще продолжали петь: об этом свидетельствует сохранившийся фрагмент «Песни о Хильдебранде», а также латинские версии «Рудлиба» и «Вальтария»; нижненемецкие песни и сказания утрачены совершенно, хотя из них, как отражение, родилась «Вилькина-сага». Без основания и без необходимости расцвет придворной поэзии связывают с началом Крестовых походов; если уж предполагать заимствования с востока, то скорее стоило бы вспомнить о более мирных и более древних сношениях готов
Предисловие автора ко второму изданию |
83 |
> |
|
искандинавов с греческим государством — хотя вообще-то почти все удивляющие нас сходные детали можно свести к фундаментальному праисторическому единству европейских народов; это мощное общее основание долгие века проявляется и в языках, и в сказаниях, и в верованиях.
Ясталкиваюсь даже с таким высокомерным воззрением, что целые века народной жизни могут быть погружены в прискорбное и смутное варварство; это противоречит даже самой доброте любящего господа: сотворенное им солнце сияет во все времена, а человек, одаренный и телом, и душой, всегда отличается стремлением к высшему смыслу. Во все эпохи, даже в те, которые ныне слывут наихудшими, в человеке жила благословенная тяга к счастью и спасению, тяга, которая и позволяла достойнейшим народам сохранять свои обычаи и свои законы. Умеренность и благородство нашей древности можно увидеть в чистоте
исиле народных законоуложений, в красноречии и одухотворенности, унаследованных поэзией тринадцатого века; сказания и мифы, пустившие во всё это свои корни, тоже необходимо оценивать справедливо.
В этом исследовании я постарался с подобающей справедливостью отнестись и к большому, и к малому. Работа естествоиспытателей доказывает, что малейшее бывает ключом к величайшему; необходимо понять, почему определяющие черты нашей древности стираются, а нечто мелкое и, как представляется на первый взгляд, случайное в скрытом виде остается навсегда. Хотелось бы не упускать даже мельчайших деталей — например, аналогии между такими именами, как Бреговин [Bregovine] и Фреавин [Freávine], и понятием gotes friunt [друг бога] (см. I, 275).
В соответствии с первоначальной задумкой, скандинавскую мифологию я использую здесь как утóк, а не как основу. Скандинавская традиция родственна нашей, как близки нам и тамошние языки: скандинавское, долго сохранявшееся неизменным, позволяет шире взглянуть на природу немецкого, но одно никоим образом не восходит к другому; нельзя отрицать ни отдельных достоинств немецкого по сравнению с древнескандинавским, ни того, что оба этих языка уступают превосходящему совершенству готского. Скандинавскими воззрениями на богов во многом проясняются и восполняются континентальногерманские, однако это не единственная путеводная нить; как и в случае с языками, скандинавский тип мифологии во многом отличен от нашего: у обоих есть и свои достоинства, и свои недостатки. Если бы в основу этого исследования я положил всё богатство скандинавской мифологии, то возникла бы опасность, что собственно немецкое своеобразие останется в тени; во многом, конечно, мифологии внутренней Германии и Скандинавии согласуются друг с другом, но во многом они друг другу и противостоят. В целом обстоятельство дел таково: чем дальше мы продвигаемся, тем ближе оказываемся к скандинавской границе; в конце концов будет достигнута определенная точка, в которой пограничная стена рухнет, и две мифологии можно будет рассматривать как
более крупное целое. На данный момент в двух системах выявлено множество
> |
84 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
сходных мотивов, но, впрочем, обнаружились в них и значимые различия. Я надеюсь, что для исследователей скандинавской старины мой метод тоже окажется полезным: они имеют право не только отдавать, но и брать, а мы, со своей стороны, с радостью воздадим им за всё у них взятое. Наши источники беднее, но древнее скандинавских; скандинавские — моложе и чище наших; особенно важно отметить здесь две вещи: что скандинавская мифология — подлинная, а значит, таковой должна быть и континентально-германская; и что континентально-германская мифология — древняя, а значит, таковой должна
ибыть и скандинавская.
Унас не осталось своей «Эдды», и ни один из наших древних авторов не попытался собрать воедино все обломки языческой веры. Будущих христианских писателей, в младенчестве еще сосавших немецкое молоко, в римских школах лишали всякой памяти о родине, и потому они стремились лишь уничтожать последние следы ненавистной им языческой веры, даже не помышляя о сохранении отчей традиции. Иорнанд и Павел Диакон, во времена которых, должно быть, бытовало еще множество языческих сказаний, в своих сочинениях весьма ограниченно пользуются мифологическим материалом. В других церковных текстах по определенным поводам тоже изредка приводятся какие-то сведения о древней вере, и все такого рода сообщения отмечены для нас высшей ценностью: речь идет о работах Ионы (см. I, 209, 299), Беды (см. I, 542), Алкуина (см. I, 471), Видукинда (см. I, 629), Адама Бременского (см. I, 473). Как сказано в I, 136, какому-нибудь монаху из Санкт-Галлена, Фульды, Мерзебурга или Корвея могла бы и прийти плодотворная мысль о том, чтобы собрать древности родной земли в те времена, когда следы этих древностей были еще свежи, на передний план тогда вышла бы наша история, которая только начинала отделяться от легенды, — это была бы работа фундаментальной значимости, подобная труду Саксона Грамматика. Всё это можно было сделать, несмотря даже на то, что с седьмого по одиннадцатый век немецкая традиция была уже бледнее и мутнее, чем датская в двенадцатом веке: далекая Скандинавия отчуждалась от родных воспоминаний гораздо дольше; «Вальтарий» и «Рудлиб» или, например, стихи о кабане у Ноткера ясно свидетельствуют о том, что в те века в монастырях еще помнили многие древние народные песни. Вполне вероятно, что долгое время писатели прикладывали руку к собранию героических баллад, начатому по приказу Карла Великого, — утрата этого собрания стала для нас потерей просто неизмеримой: материалы из него стали бы бесконечным источником форм и образов отдаленнейшего прошлого. Средневерхненемецкие поэты были уже далеки от германской древности: всё, что они могли бессознательно позаимствовать, происходило либо из тогда еще сохранявшихся старинных поэтических форм, либо же из живого стиля народной речи. Перевод Овидиевых «Метаморфоз», выполненный Альбрехтом Гальберштадским, — а в этом труде по понятным причинам допустимо было использовать языческие имена и образы, в других случаях компрометирующие христианина, — в его
Предисловие автора ко второму изданию |
85 |
> |
|
первоначальном виде оказался утрачен; Рудольф в «Варлааме» с христианской точки зрения опровергает существование греческих богов (ср. с речью Клотильды у Григория Турского, см. I, 296), но при этом он не позволяет себе прибегать к родным для него германским образам: для той эпохи, целиком погруженной в свое настоящее, интерес к отеческим или к чужеземным древностям был вообще не характерен. Только в четырнадцатом и пятнадцатом веках отдельные авторы расположились к этой теме. Небольшую лепту внес Гобелин Персон (см. I, 503); надеюсь, что в скором времени Бёмер издаст «Магдебургскую шёффенскую хронику» и «Chronicon Picturatum», которых нам весьма не хватает. Ср. с Böhmer, Reg. (1849), S. XXI, 62 (1213 год); Zeuss, 38. Сообщения Ботона, хотя этот автор и относился к предмету достаточно некритично, требуют внимания хотя бы оттого, что во времена Ботона какие-то из позднее утраченных источников еще могли быть в ходу. Интересен такой (относящийся к 1468 году) фрагмент из «Chronica sancti Petri in monte crucis» Иоганна Кремера: Matthaeus Huntler in cella sancti Martini ad Werram vidit librum Johannis Vanderi, ord. s. Benedicti monachi in Reynertsborn, de omnibus gentilium deastris in provincia nostra, quem magna cura conscripsit, et quemlibet deastrum in habitu suo eleganter depinxit cum multis antiquitatibus, in quibus bene versatus esse dicitur [в церкви святого Мартина рядом с Веррой Матфей Гунтлер увидел книгу Иоганна Вандера, рейнертсборнского монаха из бенедиктинского ордена, посвященную всем языческим божествам нашей провинции и написанную с большим толком: в ней Вандер в своей изящной манере описал различных богов и многие древности, в которых, как говорят, он был весьма сведущ]. У Ботона перед глазами были изображения языческих богов, и именно на этих фигурах он основывал свои описания — а сохранявшееся в Брауншвейге вполне могло быть схоже (или даже тождественно) с исчезнувшим в тюрингском Рейнхартсбрунне; если бы только сам К.-Ф. Пауллини, приводящий соответствующую цитату из хроники в своем «Antiquitatum germanarum syntagma» (Paullini, Syntagma, 315), не сомневался в сказанном у Кремера! Неразрешенными остаются такие же вопросы об Иоганне Бергере (см. I, 279), о том, что касается ссылок на Конрада Фонтана у Летцнера, а также труда фриза Каппида, которым, вроде бы, пользовался Хамконий (см. II, 107). Если внимательно прочесть составленные в конце тринадцатого века работы Бертольда Регенсбургского, то обнаруживается, что, говоря о колдовстве и дьявольщине, проповедник мимоходом сообщает и сведения о суевериях своего времени; отдельные детали можно почерпнуть даже из более поздних проповедей Иоганна Герольта (см. II, 504), Иоганна Нидера († около 1440 года) и Гейлера фон Кайзерсберга. Даже перерывшие множество старых архивов писатели-историки XVI и XVII веков — Авентин, Цельтис, Фрейер, Шпангенбергер, Летцнер († после 1612 года), Николай Гризе († 1614) — могли обращаться ко множеству теперь недоступных источников, хотя зерна от плевел в этих материалах нам, конечно, отделять легче, чем им.
> |
86 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
Итак, многое в нашей мифологии безвозвратно утрачено; я стараюсь обращаться ко всем сохранившимся источникам, частично это письменные памятники, частично — бесконечный поток живых обычаев и сказаний. Последние фрагментарны и не взаимосвязаны, однако могут происходить из глубокой древности; народные традиции нанизаны на нити, непосредственно связующие современность с древностью. Римляне направили на своих побежденных, но не покоренных германских врагов первые лучи истории; о бесценных античных свидетельствах речь идет в пятой и шестой главах. Среди поименованных римскими писателями наших богов и героев только трое (Туиско, Маннус и Алькс [Alx]) названы по-германски, все остальные же носят имена-аналогии «на римский лад»; с другой стороны, такие женские имена, как Нерта, Веледа, Танфана, Хульдана (вместо Хлудана), Алируна, сохранили у римских авторов свои оригинальные формы, то же касается и связанных с именами богов названий племен
имест: ингевоны, искевоны, герминоны, Аскибургий. Писавшие по-латински христианские авторы предпочитали использовать римские варианты имен, но иногда они всё же не могли обойти стороной оригинальные формы: Водан, Тунар, Фреа, Сахснот. Изысканный язык готов и общие черты их героических сказаний позволяют предполагать, что еще до прихода христианства у этого народа сложилась комплексная система верований, которая для нас уже погружена в глубокую тьму истории: в основе таких понятий, как fráuja, halja, sibja, unhulþô, skôhsl, anz, faírguni, sáuil (и sunna), vaíhts, alhs, gudja, hunsl, dulþs, jiuleis, midjungards, aúhns, aþn, blôtan, inveitan, должны были лежать языческие представления; если бы до нас дошли фрагменты готского перевода Ветхого Завета, то ряд таких изначально языческих понятий можно было бы существенно расширить. Несколько столетий спустя бытовала уже целая группа наречий, каждое из которых отличалось бóльшим или меньшим упадком по сравнению с готским языком — со времен христианизации основных германских племен прошло какое-то время, а значит, всё языческое уже исчезало из языков и поэзии. Тем не менее, отрывок из поэмы «Muspilli», «Древнесаксонская абренунциация», Мерзебургские заклинания и некоторые другие аналогичные тексты позволяют нам заглянуть неожиданно далеко вглубь истории; некоторые важные термины встречаются в старинных глоссариях; в собственных именах, в названиях мест
итрав обнаруживаются и другие следы германской древности; из тумана выходят не только боги и герои — Вотан, Донар, Цио, Фоль, Пальтар, Фро, Синтарфицило, Орентиль, не только богини и пророчицы — Фрува, Фолла, Зингунд, Вурт, но и множество общих понятий: itis, wiht, urlac, tuld, haruc, hliodar, paro, sigil, zunkal и так далее. Вполне объяснимо то, что такие рудименты более всего характерны для саксов, державшихся язычества дольше других, и, в особенности, — для англосаксов, древний язык которых, благодаря поэзии, сохранил изначальную теплоту: в англосаксонских материалах, помимо Водена, Тунора, Фреа, Беальдора, Хелле, Эастры, Реды и длинной череды имен из родословных, встречаются еще упоминания о Форнеоте, Воме, Геовоне, Герсуме, Вускфреа,