Предисловие автора ко второму изданию |
87 |
> |
|
Бреговине, Эаренделе, об ides, vyrd, wälcyrge, þyrs, eoten, geola, hleodor, bearo, neorxenawong, häleđhelm, Brosingamene и о многом другом. Всё то, что средневерхненемецкая поэзия теряет по сравнению с более древней, возмещается ее изобилием: из нее можно почерпнуть имена героев, непосредственно связанных с мифологическими сюжетами, — Нибелунк, Шильтунк, Шильбунк, Альберих, Вилант, Хорант, — а также такие понятия, как tarnkappe, albleich, heilwâc, turse, windesbrût, goltwine, и множество других; в расхожих выражениях о der sunnen haz, des arn winde, des tiuvels muoter явно отзываются древние сюжеты. Особенно живо, с неизменной цветистостью, в миннезангах описывается наступление мая и лета; так в тоскующих сердцах поэтов пресуществился древний бог. У олицетворений Счастья [Sælde] и Авентюры — тоже глубокие корни; упоминания о Wunsch и vâlant встречаются даже не у всех средневерхненемецких поэтов (не говоря уже о древневерхненемецких текстах), и всё же термины эти исключительно важны; совершенно очевидно, что эти два слова, хотя их связь с Вотаном и Фолем постепенно размылась, неразрывно и непосредственно связывают средневековую поэзию с древнейшими языческими представлениями. Это доказательство тому, что традиция может иногда сохраняться лишь в определенных регионах и, соответственно, быть доступной лишь некоторым поэтам; полностью позабытая в одних местах и в одни времена, она может неожиданно проявиться где-то и когда-то еще, хотя, конечно, в каждом отдельно взятом регионе или диалекте таких примеров немного; некоторые изначально мифологические понятия (например, Frau, Hölle, Wicht) использовались в речи постоянно и потому по сей день не исчезли из нашего языка.
Через письменные источники до нас дошли лишь кости и суставы древней мифологии, но ее первородное дыхание всё же можно почувствовать во множестве сказаний и традиций, на протяжении долгих столетий передаваемых от отца к сыну. Сказания и предания уберегли свою чистоту, в народных сказках сохранились для новых поколений все сущностные аспекты древности; эту великую ценность поняли лишь в наше время, и теперь создаются различные фольклористические собрания, как малые, так и обширные. Устное сказительское творчество соотносится с письменными источниками так же, как народные песни — с профессиональной поэзией, как приказы шёффенов — с записанными сводами вейстумов.
Народные сказания — как нежные цветы: срывать и собирать их нужно с аккуратностью. Если грубо хватать их, то листки поникнут, а нежный аромат рассеется. В сказаниях заключен столь богатый потенциал цветения, что даже в неполноте своей они могут удовлетворять современного человека естественной и незамутненной красотой — любые чужеземные примеси в этом смысле только всё спутывают и искажают. Но тот, кто хочет испробовать чистых плодов многовекового творчества, должен быть достаточно подготовлен и посвящен во все детали невинной народной поэзии, как желающий изобрести слово должен сначала проникнуть во все тайны языка. Из слова Elben делать Elfen — значит
> |
88 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
насиловать наш язык: с внутренним содержанием и даже с внешней окраской наших мифов поступали беспощадно. Всех, кто пытался «исправлять» народные сказания, ждал провал; когда обнаруженные пробелы стараются самостоятельно заполнять, то выглядит это, как побелка на древних развалинах; парой штрихов здесь можно смазать всю прелесть. Народное творчество удивительно многогранно, его красота часто проявляется неожиданно, однако процветает оно не на любой земле — кое-где оно оказывается достаточно скудным и хрупким; оно точно живо там, где из него рождаются стихи и речевые формулы. При сборе материалов начинать лучше всего с наиболее богатого сказаниями региона, а оттуда, не переходя границы, можно аккуратно продвигаться в ближайшие прилегающие районы; так, например, на весьма плодородном поле собраны «Гарцские сказания» Отмара — и вполне вероятно, что примерно на тех же землях, если пройти там заново, можно найти и что-то еще. Среди более новых собраний я бы выделил «Сказания из Орлагау» Бёрнера — эта подготовленная на богатейшей почве коллекция прекрасно подана, хотя в сопутствующих диалогах природа народных сказаний рассмотрена недостаточно. Южнонемецкие сказания, изложенные у Бернгарда Баадера подобающе простым языком, — настоящее сокровище; тем не менее, в «Вестнике» Моне текст приведен в настолько беспорядочном и стесненном виде, что труд Баадера, пожалуй, нуждается
впереиздании; два варианта сказания о Дольде (я цитирую соответствующие места в II, 564) — прекрасная иллюстрация того, что я имею в виду под «скудным» и «изобильным» материалами. В «Тюрингских сказаниях» Бехштейна, как мне кажется, лишь два последних тома имеют отношение к заявленной теме и вообще обладают какой-то ценностью. Сказания Замланда и Марки, собранные Ройшем и Куном, соответствуют всем требованиям, какие можно к такого рода работам предъявить; в книгах представлен исключительно богатый материал, и это ставит в неудобное положение утверждавших, будто эти районы Германии крайне бедны народными традициями, — просто сведения ускользают от тех, кто не умеет правильно к ним приблизиться. Остается надеяться, что
вскором времени появятся столь же продуманные собрания гольштейнских, вестфальских, баварских и тирольских сказаний.
Втом, что касается Дании, следует отметить образцовое собрание Тиле; новое издание лишь недавно попало ко мне, и пока я даже не успел им воспользоваться. В разных источниках представлено множество прекраснейших шведских сказаний, но основная их часть всё еще остается незаписанной; «Sagohäfder» Афцелиуса — это собрание совершенно необходимое, но недостаток его в том, что автор старается выжать всё до капли из вообще любого попавшего к нему материала. В Норвегии вряд ли ходит меньше сказаний, чем в Швеции, а кроме того, там бытует множество народных баллад, возникших напрямую из эддических песней, — ср., например песню о молоте Тора (см. I, 403) с эддической «Песнью о Солнце». В наши дни И.-В. Вольф усердно работает над бельгийскими, а Р. Чемберс — над шотландскими народными традициями; оба — с видимым успехом.
Предисловие автора ко второму изданию |
89 |
> |
|
Нередки случаи взаимопроникновения сказаний [Sagen, Volkssagen] и сказок [Märchen], и тем не менее эти виды народного творчества следует отличать друг от друга. Сказка — свободнее, она, в отличие от сказания, не привязана к определенной местности; сказание в своих возможностях более ограничено, но зато оно ближе к конкретной части народа. Сказка порхает, а сказание шагает по земле и стучит в двери; сказка может рождаться из полноты поэзии, а сказание — это источник почти историчный. Сказание соотносится с историей почти так же, как сказка — с самим сказанием, и, можно добавить, как история — с реальной жизнью. В жизни все контуры четко очерчены, образы ясны
идостоверны, а в историческом переосмыслении всё постепенно смягчается
имутнеет. В древних мифах особенности сказок и сказаний сочетаются; хотя миф и может беспрепятственно перелетать с места на место, обычно его всё же удается возвести к определенному региону.
Одно время считали, что после итальянских и французских собраний сказок на германских землях в этом плане что-то делать уже поздно, однако это заблуждение было опровергнуто: собрание Мольбека и книга А. Афцелиуса доказали, что в Дании и Швеции до сих пор ходит множество сказок. Лучшим же в этом плане стало новое, еще не законченное, но уже переполненное свежим материалом собрание норвежских сказок, издаваемое Му и Асбьёрнсеном. Множество таких же драгоценностей, должно быть, скрывается в Англии, в Шотландии, в Нидерландах — всё это во многих смыслах пошло бы на пользу занятиям германской мифологией.
Кратко скажу о том, что важного для нашей мифологии удалось почерпнуть из народных сказаний. Только благодаря сказаниям открыты для нас сведения о богинях Хольде, Берте и Фрике, только из сказаний известен нам образ Дикой охоты, напрямую связанный с мифом о Вотане. Сказка [чит. сказание?] о старой нищенке напоминает «Речи Гримнира». О пророчицах, о девах-лебедях
изаточенных в скалах правителях мы вряд ли узнали бы из исторических хроник — только сказания проливают на всё это свет. В легендах обнаруживаются даже отражения мифов о потопе и конце света — но более всего оберегаются вплетенные яркими нитями в ткань сказаний характерные образы великанов, цвергов, эльфов, вихтелей, русалок, леших и домовых; последние соотносятся со всеми остальными, как укрощенные животные из сказок — с дикими и опасными зверями: в поэзии дикое всегда стоит выше прирученного. Сказания об ослепленных солнцем цвергах (см. I, 765; II, 959) и о бочонке крови (см. I, 767; II, 470) напоминают об «Эдде».
Всказках цверги и великаны тоже играют существенную роль; Белоснежка
иСпящая красавица (см. I, 710; II, 887) — это дева-лебедь и валькирия; три пряхи (см. I, 701) — это норны; к языческим временам отсылает и такой мотив, как бросание на землю скамейки для ног, стоявшей у небесного трона (см. I, 336), и образ смерти-крестной (см. II, 387), и упоминания об игральных
костях и о Гансе-игроке (см. гл. XXVI). Сказки (но не сказания) объединяет
> |
90 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
смифами обилие в них различных метаморфоз; кроме того, героями в них часто выступают звери, в чем проявляется сходство сказок с древним животным эпосом.
Дети и простой народ до сих пор видят в сказках и сказаниях здоровую духовную пищу, отказываться от которой они нисколько не намерены, как ни предлагай им питаться чем-то иным. Важнейшую роль играют также обычаи и традиции, происходящие из древности и с тех пор длящиеся, скрывающие в себе множество неожиданных открытий. В этой книге я постарался показать, что к языческим временам восходят обычаи высекания огня, разжигания пасхальных костров, вынесения смерти, а также шествия с просьбами о дожде, представления о целительных источниках, о священных животных, о борьбе между летом и зимой, да и вообще вся полнота суеверий (особенно касающихся первин и исцеления от болезней). Прояснить многие традиции может лишь подробное исследование, посвященное народной жизни в целом, восприятию разных времен года и человеческих возрастов. Кроме того, свет на народные поверья и традиции проливает исследование памятников нашего права. В играх и праздниках проявляется веселая, светлая сторона древности; я постарался показать, что здесь в зачаточном, неразработанном состоянии содержится множество драматических контуров, которые можно сравнить
спервыми шагами греков и римлян в этом направлении. Кое-где в Скандинавии до сих пор разыгрывают йольские представления, готландский вариант которых связан с богом Фреем (см. I, 195). О «представлениях вихтелей» речь идет в I, 739; о «медвежьих представлениях» (см. II, 289) я планирую еще написать подробнее. На чисто языческих воззрениях основаны танцы с мечами и «великанский танец» (см. I, 559), «бег Берхты» (см. I, 530), игры на Троицын день (см. II, 289), пасхальные игры (см. II, 285), ритуальные приветствия лета или мая, традиции искать фиалки и встречать ласточек — даже обрядовые ночные свидания и баллады о стражниках (см. II, 237) можно возвести к древнейшим празднествам.
Таковы наши источники; рассмотрим же, к каким выводам ранее [в первом издании книги] привело нас их исследование.
Ядро любой мифологии образуют божества; в нашем случае они оказались глубоко погребены, и их пришлось буквально доставать из-под земли. Следы богов сохраняются, во-первых, в неискоренимых, прилипчивых древних названиях (из них, впрочем, можно извлечь только само пустое звучание имен), а вовторых, — в более подвижных (но и более полных и живых) народных сказаниях. Последние больше связаны с богинями, а первые — с богами. Имена богов (но не богинь) и героев связаны еще и с названиями рун, первая из которых подревнескандинавски называется «Freyr», а еще есть «Thor», «Zio», «Eor», «Ask», «Man».
Среди германских богов крепче всего удержались трое — в названиях дней недели они обозначены как Меркурий [Вотан], Юпитер [Донар] и Марс [Цио].
Предисловие автора ко второму изданию |
91 |
> |
|
Особенно из них выдается, конечно, Вотан; его имя упоминают Иона, Фредегар, Павел Диакон и составители «Абренунциации», он возвышается над древними королями как основатель их родов, его имя навсегда отпечаталось в названиях многих мест. «Суставом Водена» называется часть руки — та самая, которую
вСкандинавии в честь Тюра звали ulfliđr, «волчьим суставом». Удивительно, но одно из имен Вотана (причем такое, которое в скандинавской традиции осталось
встороне) всплыло в Германии в тринадцатом веке, — с именем Wunsch связаны представления о женщине, выполняющей волю бога, о лозе, указывающей на божественное сокровище, о накидке, носящей Вотана по воздуху; более того, только это имя и позволяет правильно понять все эти образы. В меньшей степени имя Omi проясняется формой Vôma: слово это с очевидностью указывает на громыхающего бога, хорошо известного нам по сказанию о Диком воинстве: он одет в просторную накидку, а на глаза у него надвинута шляпа, — ср. с именем Hackelbernd, которое я возвожу к готскому Hakulbaírands (см. I, 347). Длиннобородый бог погружен в сон внутри горы — этот мотив воспроизводится в сказаниях о королях-героях, Карле и Фридрихе; на плечах Вотана сидят два ворона, сообщающие ему мысли людей и истории со всего мира. Вороны и волки чуяли приближение побед своего бога; в именах людей и названиях племен чаще всего упоминаются именно эти животные. В скандинавских сагах встречается образ задающего вопросы слепого старика, и это вновь не кто иной, как тот же старый Один. Он отец побед, но еще и бог счастья и блаженства, — то есть, опять же, Wunsch, — в более поздние времена это место заняла Sâlida, олицетворение благополучия. Вотан — одновременно бог поэзии, измерения, протяженностей и периодов, границ, игры в кости; в конечном счете все дары, сокровища и искусства можно рассматривать как произошедшие от Вотана.
Донар — сын Вотана и бог, почти равный отцу в могуществе и влиянии. Донар и Вотан часто выступали как одно целое — кроме того, Донар иногда приобретал некоторые черты более древнего божества, почитавшегося еще до Вотана. Донара, как и Юпитера, считали отцом и дедом многих народов; Донар-дед был еще и горным, скальным богом: на вершине горы посреди леса он восседал на троне со своим молотом, древним каменным оружием; Донар мог метать молот, отчего на земле появлялись «громовые камни». Его священным деревом был дуб, броском его молота измеряли земли (как в более поздние времена — лозой Вотана). Донар не возглавлял героических воинств и не разрабатывал военных стратегий — он бросался в сражение с великанами в одиночку. Существенной деталью мне представляется и то, что Донар во всех мифах всегда либо ездит в повозке, либо ходит пешком — в отличие от Вотана, он никогда не оседлывает коня; Донара не считали членом Дикого воинства и никогда не изображали в обществе женщин. Его имя сохранилось в народных ругательствах,
вто время как имя Вотана — только в клятвах (см. I, 331); Донар Рыжебородый тоже восседал на вершинах гор. Герои после смерти отправляются к Во-
тану, а простые люди — к Донару: по сравнению с благородным и утонченным