Предисловие автора ко второму изданию |
97 |
> |
|
от французского rond, последнее же живо и явственно отсылает к roond, reond, испанскому redondo, итальянскому rotondo и, следовательно, — к латинскому rotundus, соотносящимся, в свою очередь, с rota [колесо]. Исконно связанные формы обычно проявляются не в какой-то одной языковой ветви, а проходят сразу через несколько: ср., например, с нашими числительными или со словом ist: готское ist, латинское est, греческое ἐστί, санскритское asti; в готском — sa, sô, þata, в древнеанглийском — se, seo, þät, в древнескандинавском — sâ, sû, þat,
вгреческом — ὁ, ἡ, τὁ, в санскрите — sa, sâ, tad; все эти соответствия не вдруг возникли в какой-то период истории (как в случае с rund) — они неизменно наличествовали с незапамятных времен.
Все эти примеры хорошо известны и приведены здесь только как параллель: при сравнении мифологий тоже необходимо различать изначально присущее от заимствованного, позднее привнесенного. Наша наука, отчужденная от родины, натасканная на преклонение перед иностранным великолепием, нагруженная иностранной терминологией и пришлыми стандартами учености, совершенно игнорируя всё отечественное, уже изготовилась подчинить мифы нашей древности греческим и римским, — как бы высшим и важнейшим, — уже вознамери-
лась пренебречь самостоятельностью немецких сказаний и поэзии; это как если бы в грамматике немецкое ist возводили к est и ἐστί, хотя на самом деле все три формы совершенно равноправны. Полностью упуская чудесное и удивительное согласование, восходящее к доисторическим временам, наши ученые всеми силами устремились на поиски каждого случая позднего заимствования, причем
сединственной целью — отрезать свою родную страну от любых источников творческой силы и самосознания. Перенеся всю нашу мифологию за границу, но всё еще не успокоившись, отступники безо всяких оснований (но с большим энтузиазмом) принялись перебрасывать всё внутреннее содержание германской мифологии на поле истории, с тем только, чтобы затем поносить каждый принципиально неисторический элемент [3].
Почему мы должны молчать о преступной прихотливости такой критики? Даже Моне, добросовестный и одаренный исследователь, благородное усердие которого я глубоко уважаю, часто всё же останавливается на полпути к истине; он может внезапно сорваться и начать раздирать эту истину на части. Рейнгарта из нашего животного эпоса Моне во что бы то ни стало старается сделать историческим персонажем, Зигфрида из героических сказаний он отождествляет то
сАрминием, то с Цивилом, то с Зигбертом, Тангейзера же он возводит к Улиссу. Во всем том, что на основании тщательного сопоставления источников я выявил относительно колдовства и ведьм, Моне не усмотрел ни осмотрительности, ни умеренности — неудивительно, если учесть, что сам он воображает, будто
вбылые времена ведьмовство реально существовало (Mone, Anz., VIII, 271), что сам он от одного инквизиторского протокола [Malefizprotocoll] 1628 года бросается к греческим дионисиям, немедленно отождествляя Диониса с дьяво-
лом и попутно разминаясь затертым возведением слова Hexe [ведьма] к имени
> |
98 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
Гекаты. Таким образом, дьявол, как считает этот ученый, намного древнее вышеперечисленных героев; на мой же взгляд, образы Рейнгарта и Изенгрима возникли значительно ранее девятого века (равно как и Зигфрид представляется мне древнее Арминия) — все эти герои существовали в народном сознании задолго до наступления тех столетий, когда сам термин «дьявол» впервые вошел в наш язык. Имена некоторых великанов явно связаны с названиями соседствовавших с германцами народов, но Моне склонен приплетать сюда индийцев, фризов и персов — просто оттого, что в такую теорию хорошо встраиваются слова ent и wrise; после этого уже не удивляешься, что и слово «Кавказ», оказывается, восходит к нашему «Gouchsberg».
Весьма кстати будет вспомнить здесь об одном новом труде, достоинства которого я упоминаю в II, 679 [«История ведовских процессов» В.-Г. Зольдана]. Зольдан согласен со мной в том, что преследование ведьм было бессмысленным зверством, однако он отрицает связь ведьм с германской мифологией и вновь возводит всякое представление о колдовстве и демонических существах к греческим и римским образам. Сходство между средневековыми представлениями и классической древностью так поразило этого автора, что он, судя по всему, заключил, будто до столкновения с римлянами германцы и другие европейские варвары вообще не верили в колдовство и призраков (или же они в один момент утратили свою веру, немедленно заместив ее римской). Если Вальпургиева ночь — это те же lares praestites, если даже ленные торги [Lehnausbieten] происходят от римских флоралий и аверрункалий, если колдовское секновение колосьев — это fruges excantare, то почему бы не счесть, что наше es происходит от латинского id, наше Auge — от oculus, наше zehn — от decem? Так Вотана можно бездумно производить от Юпитера, Хольду — от Дианы, альпов — от гениев, всю германскую мифологию — от римской, не оставляя нам вообще ничего собственного, кроме запустелой земли, вечно впитывающей чужеземные учения.
Если язык, обычаи и верования двух народов сходны, то сходство это вполне может доказывать древность обеих ветвей, и совершенно необязательно оно свидетельствует о заимствовании, о проникновении одного в другое. Кроме того, в любом такого рода исследовании вместе с перечислением ряда соответствий необходимо приводить и череду неизбежных различий и противоречий между культурами.
Приключения Вольфдитриха и Оренделя из нашей «Книги героев» удивительно напоминают (каждое по-своему) похождения Одиссея: сцена с посланием ангелов к косматой Эльс и госпоже Брейде весьма сходна с явлением Гермеса нимфе Калипсо, когда глашатай богов приказывает отпустить Одиссея. Однако такие странствия героев и их встречи с полубогинями и великанами характерны для любого эпоса, а отсутствие в германских сказаниях многих черт, определяющих греческие мифы, вообще исключает возможность заимствования. Можно, конечно, проводить различные параллели между Вотаном,
Предисловие автора ко второму изданию |
99 |
> |
|
Зевсом и Аполлоном, между Цио, Зевсом и Аресом, Нерту можно сравнивать с Деметрой, Фригг и Фрейю — с Афродитой, Виланда — с Гефестом и Дедалом, норн — с мойрами, но это совершенно не значит, что весь сонм греческих богов нужно перенести на нашу почву или что всё германское коренится в Греции. Разве можно предполагать, что фраза «honum hlô hugr î briosti» [сердце смеялось
вего груди] пришла в «Эдду» из гомеровского «ἐγέλασσε δέ οἱ φίλον ἦτορ» [засмеялось от любви его сердце]? И у Гомера, и в «Эдде» упоминаются различия в языках богов и людей — это, разумеется, имеет значение, однако понять
такое совпадение не сложнее, чем объяснить связь Цио с Зевсом или ОдинаВсеотца с Ζεὺς πατήρ [отцом-Зевсом]. Интересно, как через древнескандинавские vænn и vænstr (и даже через wânumo, древнесаксонское прилагательное
впревосходной степени) проясняется для нас связь между Venus и venustus. Греческая и римская мифологии, даже при всем своем сходстве, вовсе не тождественны друг другу, а значит, германская тем более не могла быть полностью поглощена римской, ведь влияние греческой литературы и поэзии на римскую было несравненно более существенным по сравнению с тем воздействием, какое латинская культура оказала на нашу древность. В главах XXXV и XXXVII я провожу много параллелей с римскими суевериями, однако так я поступаю по единственной причине: только нехватка сохранившегося отечественного материала заставляет меня искать доказательства где-то еще; я совершенно уверен, что древнегерманские представления о происхождении зверей и о применении трав были нисколько не беднее римских [4].
Германская культура отстояла не только от римской и греческой, но и от кельт ской, славянской, литовской, финской — язычество этих народов в чем-то было сходно с нашим, а в чем-то отличалось. Между прочим, и здесь количество совпадений достаточно невелико, что бьет по теории заимствования, подразумевающей тождество совершенно во всем, на каждом углу.
Впоследнее время возникла целая школа исследователей кельтских языков и сказаний: кельтам, этому исторически оттесненному народу, когда-то занимавшему существенную часть германских земель, необходимо воздать должное. Сохранилось множество кельтских памятников, а кроме того, в исследованиях помогают живые языки кельтской ветви — арморейский, валлийский, шотландский и ирландский. На этом пути много запутанных и скользких троп, а всё то, что мы признаем за кельтами, не должно от одного исследовательского рвения обращаться против нас самих; там, где две традиции соприкасаются, нельзя отказывать в своеобразии и всему германскому. В примечательных исследованиях Генриха Шрейбера, посвященных курганам, оружию и феям, граница допустимого, на мой взгляд, иногда всё же переступается: например, гораздо вероятнее, что мекленбургская и гольштейнская традиция закреплять лошадиные головы на фронтонах крыш — именно германская; аналогичный обычай
вШвейцарии может быть кельтским, хотя и это не вполне доказано; куда бы
ни распространились поверья об эльфийках [Elbinnen] и о вещих женах, они
> |
100 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
остаются германскими, точно так же, как, с другой стороны, образ фей в любом регионе остается кельтским. Г. Лео, как мне представляется, верно истолковал некоторые этимологически неясные имена из «Рейнгарта» как кельтские; впрочем, имена главных героев, Регинхарта [Reginhart] и Изангрима [Isangrim], Лео вынужден был признать исконно германскими, и потому подлинность нашего животного эпоса остается вне сомнений, причем принадлежность второстепенных его героев к иным культурам еще раз доказывает исключительную древность всей поэмы. Внимания заслуживает и то, что Лео сообщает относительно Нерты и понятия muspell (Haupt, III, 226). Помимо фей, соответствующих нашим девам-лебедям, девам желания и норнам, помимо Абундии, напоминающей нашу Фоллу, я еще провел бы параллели между Таранисом [Taranis] и Донаром, Гвидионом [Gwydion] и Вотаном, Белем [Beal] и Фолем, или Бальдером; Эзус [Hesus] может быть связан с Херу [Cheru]; не следует забывать и о Сегомоне [Segomon] (см. I, 647); еще стоит рассмотреть традиции, связанные с «живым огнем» [Notfeuer] и майскими жертвоприношениями. Наше представление об истинной природе Вотана существенно расширилось бы, если бы с точностью удалось установить все различия между кельтским и римским культами Меркурия; ясно, что для кельтов и германцев это божество имело большее значение, чем Гермес и Меркурий для греков и римлян; о Трисмегисте и Тервагане речь идет в I, 351. Всё, что сохранилось от кельтской религии, свидетельствует (даже во фрагментированном состоянии) о более развитой (по сравнению с германцами) духовности [Geistbildung] — в кельтской традиции видится больше жреческого; тем не менее, в плане душевности [Gemüt] и эпичности германские источники стоят неизмеримо выше [5].
С кельтами германцы граничили на западе, а нашими восточными соседями стали славяне; славянские авторы, равно как и кельтские, склонны истолковывать в свою пользу любое совпадение между германскими и славянскими представлениями, хотя в некоторых случаях первичным вполне могло быть германское. О древней связи между нашими народами свидетельствуют такие исконно общие слова, как, например, готское sunus, древневерхненемецкое sunu, славянское сын; готское liubs, древневерхненемецкое liop, богемское liby, русское любовь; готское láuþs, древневерхненемецкое liut, славянское люд; готское hláifs, древневерхненемецкое hleip, славянское хлеб. В мифологических представлениях наблюдается не меньшее сходство. Радегаста можно сравнить с Вотаном, Перуна — с Фергунейсом и Фьёргюн, Святовита — с Цио; прекрасно согласуются образы Радегаста, бога блаженства (ср. с «радость, радостный»), и Вунша. Кродо напоминает о Кирте, Молния — о Мьёльнире (см. II, 906, 328). Сербский бадняк исключительно близок к нашим рождественским кострам, сербский «кукушкин шест» похож на лангобардский голубиный шест (см. II, 770), сербская процессия додолы сходна с нашим обрядом вызывания дождя (см. II, 21), южнославянский обычай «вынесения смерти» напоминает о борьбе лета с зимой, а сербский образ вилы почти тождествен нашему
Предисловие автора ко второму изданию |
101 |
> |
|
представлению о полубогинях [6]. Сказания об эльфах и цвергах у славян менее разработаны, чем у кельтов и германцев, зато наши легенды о великанах имеют множество точек соприкосновения со славянскими и финскими. В целом славянская мифология по сравнению с германской отличается ощутимо большей первобытностью и чувственностью, — впрочем, когда славянские сказания и сказки будут, наконец, по-настоящему собраны во всем их богатстве, многое может представиться в ином свете; исследователи германской мифологии тоже весьма выиграли бы от появления такого собрания.
Литовские, самогитские и латышские мифы, сказания и сказки готовят нам, судя по всему, не меньшее количество открытий; на это указывают хотя бы удивительные совпадения в наших языках.
В плане сбора произведений народного творчества на сегодняшний день многое сделано в Финляндии; наверное, только финский и сербский народы до сих пор чудесным образом преисполнены древними песнями и сказаниями, причем если в сербской поэзии преобладает героическое сказание, то в финской главенствуют мифы. Одни только собрания, изданные Ганандером, Портаном и, недавно, Лённротом, указывают на бесконечное количество связей между германской, скандинавской, славянской, греческой и азиатской мифологиями. Уже Раск (Rask, Afhand., I, 96) усмотрел корни некоторых скандинавских имен великанов в финском языке. Интересно, что к финской народной поэзии не вполне применимо то деление между сказкой и сказанием, о котором было сказано выше: эти тексты принадлежат более древней стадии, на которой сказочные элементы могли беспрепятственно переплетаться друг с другом на крепкой основе сказания; в такое соединение мог входить даже животный эпос. Вяйнямёйнен (эстонский Ваннемунне) сходен с Вотаном в целом и конкретно с Вуншем; waino и wainotem по-фински значит desiderium [желание], wainok — cupidus [жаждущий], wainotet — desiderare [желать]; в родственном финскому языке шведских лапландцев waino значит «желание, стремление», а у норвежских лапландцев vaimel = cupidus [жаждущий, стремящийся]. Таким образом, судя по всему, Вунш, Радегаст и Вяйнямёйнен достаточно близки друг к другу. Вяйнямёйнен — бог поэзии и пения (см. II, 475), в текстах он часто зовется wanha, «старым»; Укко, бога грома, называют «старым отцом», а Акку [Akka], его жену, — «старой матерью»; у лапландцев Атья [Atja] — это и «дед», и «гром» (об alte tatl [старом отце] см. I, 389). Существовал обычай пить в честь Тора, и в честь Укко тоже опрокидывали кубки. Вяйнямёйнен поднимает Випуну из могилы (см. руну X «Калевалы»); в «Эдде» Один обращается к «давно умершей» вёльве. Ильмаринен, финский бог-кузнец, схож с Гефестом и Вёлундом, однако образ его куда глубже; Ильмаринен выковывает себе жену из золота (см. I, 910). Создательница и богиня счастья зовется у лапландцев Сараккой [Sarakka], от saret — творить.
У всех финноязычных племен общее название высшего существа — Jumala, тождественное нашему Gott и славянскому «бог», ср. со шведским лапландским