Предисловие автора ко второму изданию |
107 |
> |
|
всегда стояла на переднем плане; в стихах и формулах благословений именами святых постепенно заместились упоминания о древних богах [8].
Здесь я приведу два примера, представляющихся мне важными и демонстрирующих, как соприкасались и взаимопроникали языческие и христианские легенды.
Нисхождение бога (в других вариантах — двух или трех богов) с небес на землю — это один из характерных для нашей мифологии мотивов; боги спускаются либо в поисках приключений, либо для того, чтобы оценить нравы смертных (см. I, 604). Такое представление противоречит христианской вере во всеприсутствующего и всезнающего бога. Тем не менее, весьма изящен образ тайно воплотившегося бога, странствующего по земле и неузнанным встречающегося с людьми. Такие странствия упоминаются уже в «Одиссее» (Od., XVII:485—487), и именно из такого рода представлений происходит священный обычай гостеприимства: нельзя не принять путника, ведь под его обликом может скрываться небесный бог. Греческий миф об этом встречается в сказании об Орионе (Ovid, Fast., V:496—535): в гости к Гириею являются три бога — Зевс, Посейдон и Гермес (в других вариантах — Зевс, Арес и Гермес = Донар, Цио и Вотан), Гирией угощает их, и те обещают ему выполнить одну его просьбу. Хозяин дома просит у богов сына, и те сотворяют Ориона примерно так же, как в скандинавском мифе боги создают Квасира (см. II, 469, ср. с II, 615). Тот же сюжет повторяет Гигин (Hygin, 195), относя его ко фракийскому Бирсею. В прекрасном сказании о Филемоне и Бавкиде (Ovid, Met., VIII:626—721) среди людей странствуют Юпитер и Меркурий, воздающие гостеприимным хозяевам тем, что спасают их от внезапно обрушивающегося потопа (см. I, 919); у Федра встречается рассказ о том, как божественный посланник, бог путей и дорог, проводит ночь со смертными (Mercurium hospitio mulieres olim duae illiberali et sordido receperant [однажды две женщины грубо и невеликодушно приняли Меркурия]). Странствующей среди людей часто изображали и Деметру, что вполне естественно для матери всех богов; у Эзопа (Aesop, Fab., 54) Деметра странствует с ласточкой и угрем, но когда они подходят к реке, то птица улетает, а рыба ускользает в воде; «А что же сделала Деметра?» — остается гадать слушателю. По индуистским представлениям, на землю опускались прежде всего Брахма и Вишну. В литовском сказании Перкун, в те времена, когда звери еще разговаривали, ходил по земле: сначала бог встретил коня и спросил у него дорогу. «У меня нет времени указывать тебе путь, мне надо поесть», — сказал конь; недалеко пасся буйвол, который услышал просьбу странника и крикнул: «Пойдем, незнакомец, покажу тебе дорогу к реке». Тогда бог сказал коню: «Раз из-за еды ты не нашел времени оказать доброту, то в наказание пусть ты никогда не насытишься!». А к буйволу он обратился с такими словами: «Раз ты, добрый зверь, был готов мне помочь, то ты будешь мирно утолять свой голод, спокойно пережевывая свою жвачку». Этот миф, опять же, призывает к гостеприимному отношению, а в более поздние времена Перкуна в этой легенде
> |
108 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
заменяли на Спасителя. В «Эдде» Один, Локи и Хёнир всегда путешествуют вместе, причем те же три аса (см. I, 902) участвуют и в акте творения (Лодур и Локи,
судя по всему, — это всё же один и тот же персонаж, см. I, 487), и в этом смысле
вЛоки нет ничего низменного или злого. В Sn., 106 Хёнир зовется sessi, sinni, mâli Ođins (sodalis, comes, collocutor Odini [соратником, другом, собеседником Одина]). Эти три аса отправляются в путешествия и по вечерам ищут ночлега, однако в сохранившихся сказаниях о них вопросы гостеприимства не упоминаются. В более позднем сказании Один с Локи и Хёниром отправляются на охоту (Müller, Sagabibl., I, 364); в важной для этого исследования фарерской песне (см. Lyngbye, 500 и далее) те же боги — Увин [Ouvin], Хёнер [Höner] и Локки [Lokkji] — описаны уже не как путешественники, а как помощники, немедленно все вместе являющиеся на зов; по очереди они спасают мальчика от преследующего его великана Скрюмсли [Skrujmsli], во вполне сказочном духе они прячут мальчика сначала в пшеничном колоске, затем — в лебедином пере, затем — в рыбьей икринке. Несомненно, существуют и другие аналогичные сказки и сказания (см., например, Asbiörn., № 21, ср. с I, 811). В Fornm. sög., IX, 56, 175 Один-всадник вечером заезжает к кузнецу и просит подковать коня; в такого рода мифах совершенно очевидна идентичность Одина и Гермеса. В некоторых других сказаниях, подобно Зевсу, ночлега ищет Тор со своим тяжелым молотом (см. I, 403); Тор вместе с Локи останавливаются на ночь в крестьянском доме (Sn., 49); бог Хеймдалль под именем Риг путешествует по миру и основывает человеческие роды. В финском сказании вместе странствуют Вяйнямёйнен, Ильмаринен и Лемминкяйнен (см. руну XXIII «Калевалы»), и в этом они весьма сходны с Одином, Локи и Хёниром. От этих языческих мифов можно обратиться к более поздним христианизированным сказаниям, а связь здесь совершенно очевидна: уже упоминалось, например, о том, как Перкуна заменяли на Спасителя. В одних легендах вместе путешествуют Христос и Петр,
вдругих — кто-то из них наедине; сюжетов с такой завязкой обнаруживается множество. Особенно древним представляется сказание о визите Христа и Петра к кузнецу (как уже упоминалось, то же самое рассказывали об Одине); тема гостеприимства здесь тоже не оставлена без внимания. В норвежской сказке (Norwegische Märchen, № 21) Спаситель-гость превосходит хозяина дома во всех ремеслах, а затем исполняет три его желания (те же, что и у ютербогского кузнеца); ср. с KM, № 147, с нидерландским сказанием о Смеке [Smeke] (Wolf, Wodana, 54 и далее) и с H. Sachs, IV, 3:70. Игрок в кости (KM, 82), как и кузнец, просит создать такое дерево, с которого невозможно спуститься, но самое главное здесь всё же — сами игральные кости, напоминающие о Вотане (его считали создателем этой игры; см. I, 351; II, 596) и, опять же, — о Меркурии. У Ганса Сакса (H. Sachs, II, 4:114) святой Петр одаривает работающего
всаду ландскнехта волшебными игральными костями. В сказке «Saint Pierre et le joungleur» (Méon, III, 282) рассказывается, как после смерти игрок отправился в ад; здесь не упоминаются ни странствия, ни дары, однако чернобородый
Предисловие автора ко второму изданию |
109 |
> |
|
Петр со щегольскими усами, нисходящий с небес в ад с тем, чтобы отыграть доверенные ему на попечение души, весьма напоминает Вотана — последний, как мы знаем, тоже стремился собирать души людей в своем небесном замке; того портного, который сбросил скамейку для ног с небес на землю, тоже впустил Петр. В другой группе схожих легенд встречается дополнительная, очень важная для нас деталь. В одном из сказаний Спаситель и Петр путешествуют вместе, и Петру приходится готовить пищу — он жарит цыпленка и откусывает от него ножку (Wolf, Wodana, 180); в принадлежащих десятому веку латинских стихах о Херигере святой Петр прямо назван главным небесным поваром; рассказывается, как веселый [lustiger] парень тайно съедает кусок легкого из райского жаркого, — точно так же в KM, № 81 брат Лустиг [Lustig], путешествующий вместе с Петром, съедает сердце жареного ягненка; в других сказаниях ландскнехт (или Шваб) крадет печенку. Петр то сам находится
вроли виновного, то занимает место бога, спутник которого ставится тогда
вположение провинившегося; всё это, судя по всему, — следы одного и того же мифа: в языческих сказаниях Один и Локи тоже иногда меняются местами. Локи — повар и вор жаркого (в этом его можно сравнить с Петром); в «Эдде» рассказывается, как Локи съедает сердце (по-разному толкуемое место из Sæm., 118b я читаю так: Loki ât hiarta lundi brenda, fann hann hâlfsviđinn hugstein konu, то есть Lokius comedit cor in nemore assum, invenit semiustum mentis lapidem mulieris [Локи съел жареное сердце, найдя в лесу этот полусгоревший камень женской души]), а в нашем древнем животном эпосе хитрый лис (= Локи) утаскивает полупрожаренное оленье сердце (Reinh., S. XLVIII, LII). Всем этим сказания о странствиях далеко не исчерпываются. Ганс Сакс (H. Sachs, I, 492) в 1557 году сочинил стихотворение о том, как Христос и Петр путешествовали вместе, и апостол в гордыне своей возжелал править миром, хотя не смог управиться даже с козой, которую господь оставил ему на один день (схожий сюжет встречается у Буркарда Вальдиса в стихотворении 1537 года); в H. Sachs, I, 493 рассказывается, как Христос и Петр пришли на перекресток, спросили дорогу у ленивого крестьянина, лежавшего там под грушевым деревом, и получили пренебрежительный ответ; чуть позже божественные странники встретили служанку, трудящуюся в поте лица, услышав вопрос, она сразу же отложила свой серп и указала господу правильную дорогу; «Эта служанка, — сказал тогда Спаситель Петру, — должна стать женой того крестьянина» (в Agricola, Spr., 354 всё наоборот: служанка описана ленивой, а крестьянин — трудолюбивым и добрым). Этот сюжет можно сравнить не только с мифом о Перкуне, коне и буйволе, но и с приведенным в I, 695 сказанием, в котором по стране путешествуют норны (или феи). В старофранцузских стихотворениях место недальновидного Петра занимает отшельник, проводящий ангела по миру (см. Méon, Nouv. Rec., II, 116 и предисловие к Méon, Nouv. Rec., I); в Mielcke, Litth. Sprachl., 167 сообщается, что аналогичное сказание ходит и в Самогитии; в «Деяниях
римлян» (Gest. Romanor., LXXX) содержится рассказ об «angelus et eremita»
> |
110 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
[ангеле и отшельнике]. Странствующий цверг приходит на ночлег к беднякам (подобно богам, явившимся к Филемону и Бавкиде) и защищает их домик от потопа (DS, № 45); в KM, № 87 господь останавливается у бедняка и исполняет три его желания; старый попрошайка (= Вотан) однажды пришел в Рюген, где его приютила бедная женщина, и наутро он начал исполнять различные ее желания, что обратилось во зло завистливой соседке. Тот же самый миф Ю. Тиле (Thiele, Danmarks folkesagn, II, 306) обнаружил на датском Фюнене — место странника в этой версии занимает, опять же, святой Петр; в норвежской сказке господь
иПетр являются к госпоже Гертруде и превращают эту скупую женщину в птицу (см. II, 127). В народе ходит шутка о том, как Христос и Петр путешествовали вместе, и Спаситель сотворил первого богемца; в нидерландской сказке (Wolf, Wodana, S. XXXVII) Христос и Петр ночуют в лесной хижине людоеда — его милосердная жена прячет гостей от мужа: этот мотив встречается во многих других сказках [9].
Афцелиус (Afzelius, Sagohäfder, III, 155) подтверждает, что в Швеции такие сказания о Христе и Петре тоже бытуют, однако этот автор глубоко заблуждается, утверждая, будто эти истории выдуманы в позднейшее время и не основаны на народных представлениях. Напротив, они укоренены так же глубоко, как любые другие древнейшие сказания: в народной памяти остатки нашей мифологии крепко удерживались, при том что профессиональные средневерхненемецкие поэты пренебрегали такими сказочными сюжетами (хотя они могли бы их блестяще обработать); у них никогда не упоминается Берта или Хольда, да и вообще эти авторы оставляли в стороне практически всё отечественное. Впрочем, парой намеков вполне можно доказать, что христианизированная версия мифа о странниках имела хождение уже в XIII веке; Румелант (Amgb., 12a) рассказывает, как Христос и Петр переходили вброд глубокую реку, в которую какой-то человек упал и даже не пытался спастись; у безымянного поэта тех же времен (Mone, Anz., V, 192) приведена история о лесорубе, которого Петр хотел поднять на небеса за киянку: на огромной высоте от киянки оторвалась рукоять,
инесчастный человек упал в ад. Больше повезло сказочному ландскнехту или кузнецу, который забросил на небо свой заплечный мешок или фартук (в Asbiörnsen, 136 встречается более древний образ: кузнец забрасывает на небо свой молот). Разумеется, странствия Спасителя с учеником сходны и с библейским хождением Иисуса и апостолов по Иудее; цверга-гостя можно сравнить с ангелами, провозглашавшими божьи решения Аврааму и Лоту; Филемон
иБавкида отчасти сходны с Авраамом и Саррой; и всё же в соответствующих германских сюжетах несравненно больше сходства с языческими сказаниями. Ангелы — это всего лишь вестники, а в нашей мифологии (как и в индийской
игреческой) в таких случаях людям является аватара самого божества.
Еще один пример — хоть и небольшой, но весьма информативный — смешения христианских концепций с языческими обнаруживается в древнем сказании о Фрото [Fruoto]. Благословенное рождество Спасителя, положившее
Предисловие автора ко второму изданию |
111 |
> |
|
начало новой эре, связывалось с идеями о счастье и мире и потому отождествилось с древними представлениями о золотом веке (см. II, 150, 307). Император Август, при котором родился Христос, закрыл храм Януса, отчего по всей земле должен был установиться мир. В скандинавской традиции с Августом весьма сходен мифический Фроди [Frôđi], правление которого было отмечено миром и благополучием: он приказывал пленным великаншам молоть золото на мельнице (см. I, 861; II, 415), а на дорогах выкладывал драгоценные браслеты, к которым никто не прикасался. Поэты называли золото miöl Frôđa, «мукой Фроди» (Sn., 146), чтобы объяснить этот оборот, в «Старшую Эдду» была добавлена «Песнь о Гротти»; в Sæm., 151a встречается фраза «sleit Frôđa friđ fianda â milli» [между врагов разорван мир Фроди]. В «Rymbegla» говорится, что поля в былые времена сами давали урожай даже без посевов (у финнов это называется благословенным периодом Сампо), что повсюду прямо на земле можно было найти руду и что вся природа радовалась вместе с Фроди и горевала вместе с народом, когда этот князь умер (см. II, 17). Когда родился Хельги, прокричали орлы, а с небесных гор на землю пролились священные воды (Sæm., 149a); в тот год, когда конунгом избрали Хакона, птицы дважды высидели птенцов, а деревья дважды принесли плоды — прекрасные песни об этом приведены в «Саге о Хаконе Хаконарсоне» (Hâk. Hâkonarsaga, XXIV). Санкт-галленский монах Гартман так воспевает вступление короля в город: haec ipsa gaudent tempora floreque verno germinant, adventus omni gaudio quando venit optatior [ему радуется само время — весенние цветы распускаются, всё живое радуется этому желанному приходу]. Со столь глубоким чувством в древности относились к любимым правителям. Беда Достопочтенный так описывает времена короля Эдвина [Eádvine] (Beda, II, 16): tanta eo tempore pax in Britannia fuisse perhibetur, ut sicut usque hodie in proverbio dicitur, etiamsi mulier una cum recens nato parvulo vellet totam perambulare insulam a mari ad mare, nullo se laedente valeret; tantum rex idem utilitati suae gentis consuluit, ut plerisque in locis ubi fontes lucidos iuxta publicos viarum transitus construxit, ibi ob refrigerium viantium, erectis stipitibus, aereos caucos suspendi juberet, neque hos quisquam, nisi ad usum necessaruim contingere prae magnitudine vel timoris ejus auderet vel amoris vellet [те времена в Британии были насколько мирными, что, как до сих пор говорят, женщина с новорожденным могла, не страшась, пройти весь остров от моря до моря; этот король так заботился о благе своих подданных, что в тех местах, где около дорог протекали чистые родники, он приказал воздвигнуть шесты с подвешенными на них медными чашами, чтобы путники могли освежаться — и, то ли из-за страха перед королем, то ли из любви к нему, никто не смел украсть эти чаши или использовать их не по назначению]. О других королях тоже рассказывается, что они оставляли на дорогах ценности и сокровища. Милосердие и справедливость считались высшими добродетелями правителя, причем быть добродетельным в этом контексте значит быть и mitis [мягким, добрым], и largus, munificus [щед рым, великодушным]. Так, Фроди называли «щедрым» (fêmildi); само слово frôđi