Материал: Гримм Якоб - Германская мифология - Том 1. Издательский Дом ЯСК, 2019

Я полагаю, что всякий политеизм возникал по наивности, бессознательно: есть в нем нечто мягкое, приятное сердцу; тем не менее, как только просыпается человеческий разум, политеизм вновь превращается в монотеизм, из которого он когда-то вышел. Никто не обвиняет католиков во многобожии, но всё-таки католицизм соотносится с язычеством так же, как протестантизм — с католицизмом. Язычество склонилось перед властью чистого христианства, но со временем языческие устремления стали проявляться и внутри самой церкви — именно с этим и боролись идеологи Реформации. В христианстве политеистические принципы обнаруживаются, главным образом, в двух вещах: в почитании святых (о чем уже было сказано) и в преклонении перед мощами (ср. с GDS, 149). Из-за этого культа костей средневековые кирхи и капеллы были наполнены тяжелым могильным зловонием, причем и подлинность, и чудотворность мощей чаще всего сомнительны, а в некоторых случаях всё это отмечено явной недостоверностью. По любому важному случаю считалось необходимым касаться реликвий — так приносились клятвы, так пытались исцеляться от болезней; все исторические документы свидетельствуют о широчайшем распространении культа мощей, не оправданного ничем библейским и не известного ранним христианам (см. II, 835—838). Такое идолопоклонство, равно как и почитание святых, опиралось в основном на авторитет священнослужителей.

Дуализм для нашего язычества не был характерен (см. II, 454, 573). На мой взгляд, дуализм, в отличие от политеизма, возник не в результате бессознательного искажения, а уже как осознанное нравственное осмысление сущего, причем в поздние времена. Многобожие характеризуется мягкостью и доброжелательностью, а тому, кто видит только небеса или только ад, только бога или только дьявола, присуще неистово любить и жестоко ненавидеть. Повторю, что для германских язычников благим перевешивалось дурное, отвага у них приподнималась над отчаянием: на смерть они шли, смеясь [15].

Между обожествлением многого и обожествлением всего часто сложно провести границу, тем более что свои исключения могли быть даже у крайне пантеистических воззрений. С одной стороны, пределом веры греков и скандинавов стали уже упомянутые дюжины богов, с другой же, персонификации, которым в книге посвящена отдельная глава, уже заступают на территорию пантеизма; тем не менее, обожествленные стихии и инструменты не были чемто самостоятельным, это не более чем формы, принятые уже известными нам богами: воздух отождествлялся с Вотаном, молот — с Донаром, меч — с Эором;­ олицетворенное Счастье [Sælde], опять же, тождественно Вотану. Человеческий разум склонен доискиваться до непостижимой власти божества всё новыми и новыми способами. В основу нашего язычества даже полагали фетишизм (см. I, 291); и всё же молот, копье, кремень, фаллос — это только символы божественной силы, воплощавшейся и во множестве других образов, как физических, так и нравственных. Представления о предмете и о лице достаточно легко переходят здесь друг в друга. Часто боги превращались в герое­в, получая

таким образом­ новое рождение, но иногда они и низводились до зверей; впрочем, этот переход требует множества объяснений, и заняться этой темой я планирую в новом издании исследования о нашем животном эпосе. Чем быстрее число богов умножается, тем скорее народ отказывается от древней веры; удивительные свидетельства об атеистических взглядах времен позднего язычества сохранились в скандинавских источниках: с одной стороны, старых богов начали откровенно высмеивать (по-древнескандинавски это называлось gođgâ, то есть irrisio deorum [высмеивание богов], а по-древневерхненемецки — kotscelta, то есть blasphemia [богохульство]), а с другой — многие люди полагались уже только на собственные силы и добродетели (см. I, 133). Чем ближе было христианство, тем яростнее сами язычники противились язычеству: так, в главе CV «Саги о Ньяле» сказано, что Хьяльти осудили за издевательство над богами (varđ sekr â þîngi um gođgâ [на тинге был признан виновным в богохульстве]);

ср. с Laxd., 180 и Kristnisaga, IX.

Стихия [Element] (ςτοιχεῖον, ὑπόστασις) — это фундамент, твердое основание чего-либо; у готов в этом значении использовались подходящие германские слова stabs (= Stab [посох, опора], отсюда — романские stoffa, étoffe и нововерхненемецкое Stof [ткань, материя]) и stôma (отсюда — наше ungestüm [пылкий, порывистый], древневерхненемецкое ungistuomi — «неспокойный»); природа являлась человеческим взорам во всем своем могуществе, в то время как божества оставались невидимыми — человеческий разум, должно быть, просто требовал обожествления стихий. Тем не менее природные явления человек увязывал со своими телесными и духовными переживаниями — на такую связь указывал сам язык. Как, например, случилось, что в образе Цио слились идеи о небе и о войне? Veihan по-готски означает pugnare [воевать], vaíhjô — pugna [битва], veihs — sacer [священный], veiha — sacerdos [жрец] (см. I, 238); по-древневерхненемецки wîg означает pugna, а Wîg — это имя бога войны (см. I, 436); освященное, священное считалось одновременно и освещенным, светлым. Готскому hveits соответствует санскритское svêtas (albus [белый]) — ср. со славянскими svety, swięty, святой (sanctus) и swiat, swiatło, свет (mindus, coelum, lux [мир, небо, свет]). Славянский же Святовит, Свантовит соответствует Аресу, богу войны; параллель между Вотаном, Донаром, Цио и Радегастом, Перуном, Святовитом вообще несомненна: бог победы светит над полем боя. У индийцев Sûryas означает солнце, свет, день, а соответствующий индийский бог напоминает нашего Цио; однажды жертвенный зверь отхватил Сурьясу руку, и ее пришлось заменить новой, сделанной из золота: разве это не тот же Тюр, руку которому откусил волк (см. I, 440)? Возможно, нечто подобное рассказывали и о славянском Святовите. До сих пор встречаются красивые сравнения глаз с солнцем, крови — с водой, волос — с травой, соленых слез — с горьким морем, и потому особенно глубокими представляются мифы о волосах Сиф или о слезах Фрейи; стихийно-божественное и человеческое, небо и земля отражаются друг в друге. Переворачивание образов встречается

уже в древних космогониях­ (см. I, 909—911), и потому нельзя сводить языческих богов к одной астрологии, к календарю, к силам стихий или к нравственным устремлениям человека: языческие боги рождены вечным и неустанным взаимодействием всего этого. Полет язычества никогда не был по-настоящему прерван, в народных традициях основы древней веры пронесены сквозь многие столетия; языческая вера основана на каком-то таинственном откровении, родственном чудесам языка, сотворения человека и продолжения нашего рода. Германское язычество (в отличие, например, от индуистских доктрин) не отмечено мрачными представлениями о бренной ничтожности бытия — для него скорее характерен беззаботный фатализм (см. II, 404) с верой в рай, в обновление мира,

вобожествившихся героев; наши боги больше похожи на греческих, а наши суеверия — на римские: tanta gentium in rebus frivolis plerumque religio est [у этих народов религия в основном заключается в вещах малозначительных].

Вполне серьезно задают вопрос: действительно ли существуют языческие боги? И я боюсь на этот вопрос отвечать. Утверждать такое больше склонны те, кто верит в дьявола и в ад, кто с удовольствием сжег бы ведьму и кто хочет утвердить за церковью побольше чудес: будто бы в языческих богах она сокрушила настоящих врагов, реально существующих падших ангелов.

Яже стремился превознести свою родину: ее язык, ее право и ее древности до сих пор сильно недооценивают. Мои труды оказались взаимосвязаны, доказательством одного вдруг поддерживалось и что-то еще, одним обоснованием подтверждалось сразу и нечто другое. Возможно, мои книги лучше послужат

втихое и счастливое время, которое когда-нибудь еще наступит; но всё же они принадлежат и современности, — а она, на мой взгляд, невозможна без отражающихся в ней лучей былого, — современности, которая еще будет наказана будущим за всё пренебрежение древностью. Сделанное я завещаю тому, кто, опираясь на мое плечо, сможет уже в полной мере собрать жатву с этого великого поля.

Якоб Гримм, Берлин, 28 апреля 1844 года.

Примечания к предисловию1

[1] Разница между скандинавской и внутреннегерманской системами становится

очевиднее, если учесть, что наши Эру, Фоль, Сакснот, Беовульф, Изида, Циса и Синдгунд в Скандинавии не известны, в то время как в континентальной Германии до сих пор не обнаружено никаких следов Хеймдалля, Локи и Хёнира (фарерское Höner, не Hœner). О Мейли [Meili], сыне Одина и Фьёргюн, известно одно только его имя. В Норвегии особенно почитали Тора, в Швеции — Фрея, в Дании — Одина (см. I, 362). Местные божества Халогаланда — Халоги [Hâlogi], Торгерд [Thorgerđr] и Ирпа [Irpa] (F. Magnusen, 981).

[2] Новая религия всегда смешивается со старой, которая никогда не исчезает

окончательно. Старая вера превращается в суеверие, что хорошо показано в Nilsson, VI, 3.

[3]

Когда унялась тяга к иностранному и отошло пресыщение родным (tanta mortalibus suarum rerum satietas alienarumque aviditas [так смертные устают от своего и жаждут чего-то чужого] — Plin., XII, 17:38), началось столь же неоправданное историкогеографическое истолкование мифов, тоже не подразумевавшее подлинного интереса к их внутреннему содержанию. Миф соприкасается с историей в образах обожествленных героев и святых, в генеалогических схемах, начинающихся с бога как основателя рода.

[4] Вольфдитрих сходен с Одиссеем в том, что он носит накидку святого Георгия,

как Одиссей — покрывало Левкофеи. О сходстве греческой мифологии с германской см. предисловие к копенгагенскому изданию «Старшей Эдды» (Kopenhagener Edda, [I], S. XXVII и далее): Артемида и Геката, например, напоминают нашу Берту. Тесно свя-

заны представления о Мелеагре и Норнагесте (см. II, 387—388), о μεσογαία и mittelgart [срединной земле] (см. II, 308), об ὀμϕαλός и dillestein [краеугольном камне] (см. II, 321), об адских псах, охраняющих подземный мир (см. II, 586), о κηρύκειον

[жезле Гермеса] и «жезле желания» (см. II, 558), о вращении решета (см. II, 738). Греческое ἥλιος [солнце], древнескандинавское sôl и готское sáuil связаны даже этимологически (см. II, 176). С римскими традициями согласуются наши заклинания от вывихов (см. I, 466), а также обряд ритуального очищения дорог (RA, 73).

1 [Здесь и далее в виде нумерованных примечаний к каждой главе расположены авторские дополнения, вынесенные в оригинальном (посмертном) издании в самостоятельный третий том. О причинах этой реструктуризации см. Предисловие переводчика. — Прим. пер.]