> |
112 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
связано с представлением о прозорливости. В родословных и в сказаниях упоминается несколько королей по имени Фроди, следующих один за другим, — очевидно, что имеется в виду один и тот же персонаж (см. I, 624); Саксон Грамматик говорит, что первый Фрото [Frotho] посыпал себе еду перемолотым золотом (Saxo, 27) — это явно отголосок мифа о Frôđa miöl; второй Фрото зовется vegetus (frœkni [смелым]); во время правления третьего Фрото, у которого золотые браслеты лежали на дорогах, родился Спаситель (Saxo, 95).
Миф о добром короле, приносящем своей стране мир, в древние времена должен был быть известен и за пределами Скандинавии — в Германии и Британии. Во всяком случае, наши хронисты и поэты, подобно Снорри и Саксону, говоря о рождении Спасителя, описывают времена Августа как исключительно мирные и изобильные; у Готфрида из Витербо (Gotfried von Viterbo, 250):
fit gladius vomer, fiunt de cuspide falces, Mars siluit, pax emicuit, miles fuit auceps, nascentis Christi tempore pax rediit.
[стал меч лемехом, из копий серпы сделали, Марс затих, мир воссиял, солдат стал охотником,
срождением Христа мир вернулся]
В«Марии» Вернгера (Wernher, Maria, 160):
Dô wart ein chreftiger fride, |
[тогда установился прочный мир, |
diu swert versluogen die smide, |
и кузнецы перековывали мечи, |
bediu spieze und sper; |
пики и копья; |
dô ne was dehein her |
не было больше армий, |
daz iender des gedæhte |
помышлявших о |
daz ez strite oder væhte, |
боях и сражениях, |
dô ne was niht urliuge |
не было больше войн |
bî des meres piunge, |
у границ моря, |
noch enhein nîtgeschelle. |
не было ни единого звука ненависти. |
Mit grôzer ebenhelle |
В полном согласии |
und harte fridlîche |
и совершенном мире |
stuonden elliu rîche. |
пребывали все государства] |
И еще, там же (Wernher, Maria, 193): |
|
Aller fride meiste |
[самый крепкий мир |
mit des keisers volleiste |
по воле императора |
der wart erhaben und gesworn |
был провозглашен и закреплен, |
dô Christ was geborn. |
когда родился Христос] |
Ср. с En., 13205—13213 и с «Прологом» [из перевода «Метаморфоз»] Альбрехта Гальберштадского (Albrecht von Halberstadt, Prolog, [71—74]), где, опять же, сказано, что Август
Предисловие автора ко второму изданию |
113 |
> |
|
machte sô getânen fride |
[установил столь крепкий мир, |
|
|
daz man diu swert begunde smide |
что мечи начали перековывать |
|
|
in segense, und werken hiez |
на косы, а копья |
|
|
zuo den sicheln den spiez. |
переделывали в серпы] |
|
|
Конечно, ни в одном из этих фрагментов не упоминается Фроте [Fruote], однако без опоры на определенное сказание никак не мог возникнуть образ «milte Fruote von Tenemarke» [доброго Фроте из Тенемарки], столь характерный для героических баллад о Гудруне, для «Вороньей битвы» и придворной поэзии (см. MS, II, 221b, 227b; Conr., Engelhart; Helbl., II:1303; VII:366; XIII:111). В связи с этим в I, 861 говорится также о собственных именах Fanigolt и Manigolt (ср. с предисловием Гаупта к поэме «Энгельхард» — Engelh., S. X). В австрийских вейстумах (Weisthümer, III, 678, 712) упоминается, что в качестве возмещения ущерба пострадавшему следует преподносить щит, наполненный истолченным золотом; наполнение щита золотом вообще символизировало щедрость. В народной песне (Uhland, I, 76, 77) на мельнице толкут золото и любовь. Больше, пожалуй, никак не объяснить образы золотой мельницы и перемалывания золота [10].
Такого рода примеры можно приводить и дальше; кроме того, я мог бы продемонстрировать, что мифическая первооснова, утвердившаяся в наших героических балладах, была характерна и для каролингской поэзии (ведь Каролинги произошли, главным образом, из германского племени), и даже для британской; впрочем, эту тему я оставляю для другого случая или для других исследователей. Артур — тоже участник Дикого воинства, а посвященная ему звезда входит в созвездие «Небесной повозки» [Himmelswagen]; Моргана во многом тождественна норнам и эльфийкам. Еще ближе к мифологическим персонажам стоит Карл Великий со своими героями: этот длиннобородый король спит внутри горы и ездит на «повозке Карла» по небесам, а «камень Карла» во всем подобен «камню Вотана» (см. I, 356); в честь Роланда воздвигали столпы, а слово «Фроберж» [Froberge], название меча этого героя, напоминает о боге Фро (см. I, 453); кузнец Галан [Galans], выковывавший оружие и доспехи для каролингских героев, — это тот же Вилант, или Вёлунд. Берта [Berthe] с птичьей лапкой, прародительница Карла, — это наша мифическая Берта [Berhta] (см. I, 716); с ней же связаны Блуме и Вейсблуме с их эльфийскими именами (см. II, 669). Эльфийкой была возлюбленная Карла (см. I, 721), Оберон — тоже эльф и зовется Эльберихом, королем эльфов [Elberich]; Можис [Maugis], или Малагис [Malagis] = Madalgis, тоже близок ко всему эльфийскому. Палаты Карла Великого сходны с асгардскими (см. II, 768).
Если все эти изыскания были небесполезны (а лично мне всестороннее рассмотрение различных черт нашей древности кажется занятием стоящим), то теперь я наконец-то хотя бы частично смогу ответить на вопрос о наиболее характерных особенностях германской мифологии.
> |
114 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
Прежде всего, германскую мифологию в целом нельзя сравнивать с теми народными религиями, которые прошли свой путь от начала до конца (например, с греческой — хотя, конечно, отдельные очевидные сходства здесь всё же обнаруживаются): дело в том, что история германской мифологии была искусственным образом прервана на очень ранней стадии, и потому наше язычество не породило всего того, что оно могло бы породить. Наши язык и поэзия тоже оказались ощутимо искажены и искорежены, что не помешало им сохраниться и дать новые побеги; языческую веру вырезали под корень, так что ее пережитки могли уцелеть лишь под прикрытием. Германское язычество может представляться грубым и шероховатым [rohe und rauhe], но в этой грубости — простота, а в этой шероховатости — невинность.
В нашей языческой мифологии особенно выдаются необходимые людскому сердцу, поддерживающие человека представления о силе и чистоте. Высший бог считался отцом (см. I, 158), добрым отцом, gofar (см. I, 389), старым отцом, дедом, одаривающим живых благополучием и победой, а мертвых — возможностью войти в его небесные чертоги. Смерть считалась дорогой домой, возвращением к отцу (см. II, 373). Рука об руку с богом-отцом всегда стояла и богинямать (см. I, 158), старая мать, бабушка — мудрая белая [weise und weiße] прародительница. Образ бога отличался величественностью, а облик богини сиял красотой; время от времени божества сходили на землю и являлись людям: бог учил искусству войны и изготовлению оружия, а богиня — прядению, ткачеству, сеятве; от бога происходит поэзия [das Gedicht], от богини — сказание [die Sage]. Особая власть отца находит отражение и в нашем древнем праве: отец клал новорожденного сына себе на колени и признавал (или не признавал) его; тем не менее, женщин изначально почитали еще выше, с удвоенной силой — в некоторых памятниках немецкого права сохранились следы этого когда-то повсеместного преклонения; особое отношение германцев к женщинам отмечал еще Тацит (см. I, 682), то же можно заметить и в средневековых источниках: так, например, в балладах больше внимания уделяется госпоже Оте [Uote], а не отцам героев, а Брунхильд возвышается даже над Зигфридом [11]. С прекрасным описанием материнской любви из «Жития святой Матильды» (Pertz, VI, 298) можно сопоставить такие слова из «Рудлиба» (Rudlieb, I:52): ast per cancellos post hunc pascebat ocellos mater [но через оконные решетки мать пожирала его глазами] (когда уезжал ее сын). Я преисполняюсь печалью, когда даже у сухого Отфрида (Otfried, IV, 32[:12]) читаю слова «wir sîn gibot ouh wirkên inti bî unsa muater thenkên» [мы исполняем его (Христа) завет и думаем о своей матери], — возможно, Отфрид имел в виду церковь, но сам я вспоминаю о моей дорогой матери, Доротее Гримм (20 ноября 1755 — 27 мая 1808). Еще по древнейшей истории германского народа известно то, что скромность и добродетель никогда не покидали наших земель; здесь мы можем полагаться не только на Тацита, но и на неоспоримые свидетельства Сальвиана (V век). Греки, жизнь которых, подобно их небу, была безоблачнее германской,
Предисловие автора ко второму изданию |
115 |
> |
|
воспринимали Аполлона, Палладу, Афродиту как божеств, близких каждому человеку; германцам же могло не хватать этой гармонии и изысканности — наши народы долго не были к этому склонны, и сама память о такого рода образах вымывалась из нашей истории. И всё же Фро [Frô] и Фрову представляли себе милосердными и любящими божествами; Вотана, как я продемонстрировал в книге, можно рассматривать как бога поэзии; Вотан-Вунш мог быть божеством любви и страсти. Многие цветы нашей мифологии от нас всё еще скрыты (быть может, в увядшем виде), но свежесть древнегерманских поэтических форм, естественная красота наших мифологических мотивов для знающих людей очевидны, хоть многое и утратилось с течением веков, как от смены климата исчезают некоторые растения.
Если изобразительное и поэтическое искусства рождаются из народной веры, то нетленностью своей они эту веру оберегают; нельзя, впрочем, забывать и о том, что поэты и в целом деятели искусства постепенно отклонялись от древних идеалов святости и обращались к божественному со своими собственными, независимыми мерками, — разумеется, такой подход, при всей его вдохновенности, нарушает целостность традиции. Трагики по своему желанию видоизменяли устоявшиеся эпические сюжеты; скульпторы в погоне за красотой обнаженных форм жертвовали многими важными символами; в произведениях искусства не требовалось воплощать мифы в их полноте, авторы нисколько не старались всесторонне согласовывать свои творения с народными поверьями, и потому что-то они отбрасывали, а что-то добавляли. Драма
искульптура стремились очеловечить богов, приблизить их к бытовым нравам; любая свободно развивающаяся религия неизбежно приближается к человеку, к его глубинным помыслам, из которых она извлекает затем новые толкования для откровений. Пластическое искусство избавилось от натянутых поз и неестественных изгибов, и направленное к божеству религиозное чувство тоже не обязательно заковывать в раз и навсегда определенные формы. Сам язык, даже в руках стихотворцев, постепенно склоняется от чувственного совершенства поэзии к духовной независимости прозы [12].
Если бы язычество прожило дольше, то значительная часть его резких шероховатостей сгладилась бы, но какие-то следы былой грубости всё равно неизбежно бы сохранялись: так в нашем языке всегда остается нечто сырое, неразработанное и всё же во многих случаях уместное. Во всем немецком прослеживается какая-то вдумчивость, рассудительность, позволяющая уйти от пустяков
иобратиться к возвышенному. Это заметил еще Тацит, слова которого, хотя они и рассмотрены в книге (см. I, 241, 242, 294), можно повторить и здесь: ceterum nec cohibere parietibus deos, neque in ullam humani oris speciem assimulare ex magnitudine coelestium arbitrantur; lucos ac nemora consecrant deorumque nominibus appellant secretum illud, quod sola reverentia vident [(германцы), впрочем, считают, что небожителей, из-за их величия, невозможно ни заключить
внутри стен, ни уподобить какому-то человеческому облику; они посвящают
> |
116 |
Предисловие автора ко второму изданию |
|
|
богам леса и рощи, а их именами называют отвлеченные понятия, раскрывающиеся только через религиозное почитание]. Это не пустая фраза, и тацитовские «arbitrantur» [они считают] и «appellant» [они называют] явно основывались на тех собственных изысканиях автора, которые римлянин несомненно производил перед тем, как высказать о германцах какое-то мнение. Именно так всё должно было обстоять в те времена, именно такой ответ должны были дать германцы на вопрос об их храмах и изображениях богов. Изначально святилища строились для размещения статуй — соответственно, если нет одного, то не будет и другого. Все более поздние упоминания о германских храмах касаются либо отдельных племен, либо каких-то искажений и отклонений (а поводов для их возникновения было предостаточно) внутри народной веры. Скандинавские храмы и идолы могли создаваться в поздние времена, а кроме того, их возникновение может объясняться расхождениями в культуре разных германских племен.
В этом важном наблюдении античного автора уже заключено зерно протестантизма. Не случайно, а вполне закономерно Реформация началась именно в Германии, и в протестантизм давно уже перешла бы вся наша страна, если бы этому так не противились за рубежом. Весьма интересно, что особенно восприимчивы к протестантским взглядам оказались когда-то разделявшие с нами древнегерманскую веру скандинавы и англичане. Благосклонно Реформацию встретили и в той части Франции, где еще сохраняется немецкая кровь. В религиозных предпочтениях родственных народов, равно как и в их языках и мифах, всегда присутствует нечто неискоренимо общее.
Богов, то есть множество производных от единого, высшего, непостижимого божества, все народы представляли себе как людей (см. I, 585), им приписывали владение небесными жилищами, схожими с человеческими домами на земле; тем не менее, неизмеримое (magnitudo coelestium [величие небожителей] у Тацита) германцы считали невозможным изобразить или ограничить земными стенами. Создать полноценное изображение божества совершенно
невозможно, и потому создание идолов запрещено уже ветхозаветным декалогом; Ульфила переводит греческое εἴδωλον [идол] как galiug [ложный] или
galiugaguþ [ложный бог]: любое изображение бога считалось ложью и обманом,
ив первые века христианства почитание образов было совершенно недопустимым, хотя позднее оно всё же вошло в церковный обиход. Статуи греческих богов изначально создавались с культовыми целями, но позднее этому процессу было придано мирское культурное значение; изобразительное искусство Средних веков (и даже великие картины Рафаэля, в высшей степени трогающие душу) уже лишилось культовых эталонов, и потому все образы художникам приходилось выдумывать самим; народные легенды, из которых живописцы в основном
ичерпали свои сюжеты, в те времена уже превратились в поэмы и сказания; естественно, что созданные тогда картины стоят ниже произведений греческого искусства, и неудивительно, что протестанты потребовали изъять образы