Материал: Гримм Якоб - Германская мифология - Том 1. Издательский Дом ЯСК, 2019

В старинном описании битвы между франками и саксами (при Ноттельне, 779 год) упомянуто, как тяжелораненый сакс попросил тайно вынести его из крепости в священный лес (Pertz, II, 377): hic vero (Luibertus) magno cum merore se in castrum recepit. Ex quo post aliquot dies mulier egrotum humeris clam in sylvam Sytheri, quae fuit thegathon sacra, nocte portavit. Vulnera ibidem lavans exterrita clamore effugit. Ubi multa lamentatione animam expiravit [он (Луиберт) вернулся в замок в великой скорби. Через несколько дней одна женщина тайно, в ночи, на плечах своих отнесла больного в Ситерский лес, посвященный Всеблагому. В этом месте она омыла его раны и убежала, испугавшись его крика. И там

он в страшных мучениях испустил дух]. Странное слово thegaton происходит от греческого τ’ἀγαθόν [благой], имя высшего божества (summus et princeps

omnium deorum [высший и главный из всех богов]), позаимствованное летописцем из Макробиева «Комментария на Сон Сципиона» (Macrob., Somn. Scip., I, 2), — возможно, это иносказание выбрано специально, чтобы не называть имя известного языческого бога [9]? Название леса, «Ситерский» [Sytheri], — это, вероятно, искаженное «Южный» (Sunderi): так назывались леса во многих регионах (например, лес Зундернхарт во Франконии; Höfer, Urk., 308). Надеялся ли этот саксонский язычник излечиться в святом месте? Или он хотел там умереть?­

Лес под названием «Dat hillige holt» [священная роща] упомянут в документе из Kindlinger, Münst. Beitr., III, 638; в районе города Хойя находился Heiligenloh [священный лес] (Pertz, II, 362); в целом ряде эльзасских грамот упоминается священный лес возле Хагенау; № 218 (нумерация по Schöpflin, Alsatia), 1065 год: cum foresto heiligenforst nominato in comitatu Gerhardi comitis in pago Nortcowe [с лесом, называемым heiligenforst (священный лес), во владениях графа Герхарда в земле Нордгау]; № 238 (1106 год): in sylva heiligeforst [в лесу heiligeforst]; № 273 (1143 год): praedium Loubach in sacro nemore situm [поместье Лоубах, находящееся в священной роще]; № 297 (1158 год): utantur pascuis in sacra silva [используются пастбища в священном лесу]; № 317 (1175 год): in silva sacra [в лесу священном]; № 402 (1215 год): in sacra silva [в священном лесу]; № 800 (1292 год); conventum in Königesbrücken in heiligenforst [собрание в Кёнигсбрюке в священном лесу]; № 829 (1304 год): nemus nostrum et imperii dictum heiligvorst [наша роща и так официально называемый священный лес (heiligvorst)]; № 851 (1310 год): pecora in foresta nostra, quae dicitur der heilige forst, pascere et tenere [держать и пасти скот в нашем лесу, называемом der heilige forst]; № 1076 (1356 год): porcos tempore glandium nutriendos in silva sacra [свиньи, иногда питающиеся желудями из священного леса]. Взаимозаменяемость слов forst, silva, nemus подчеркивает значительность этого понятия. Происхождение хорошо известного названия Dreieich (Drieichahi) [«три дуба»] объясняется, судя по всему, языческим поклонением трем дубам; королевский запретный лес существовал в этой местности долгое время, а драйайхский вейстум (Weistümer, I, 498) — один из древнейших.

от Уппсалы;­ Адам Бременский говорит о приносимых там в жертву животных: corpora suspenduntur in lucum, qui proximus est templo; is enim lucus tam sacer est gentibus, ut singulae arbores ejus ex morte vel tabo immolatorum divinae credantur [их тела подвешивали в роще рядом с храмом; для язычников эта роща священна, поскольку они верят, что деревья в ней божественны из-за соприкосновения со смертью и разложением жертв]. О Хлёде, сыне Хейдрека [Hlöđr Heiđrekssohn],

вHervararsaga, XVI (Fornald. sög., I, 491) сказано, что он родился с оружием и конем в священном лесу (â mörk hinni helgu). В роще Гласислунд [Glasislundr] птица сидит на ветвях и требует жертвоприношений, храма и золоторогих коров (Sæm., 140, 141). Нельзя не вспомнить и об эддических священных деревьях, Иггдрасиле [Yggdrasil] и Мимамейде [Mîmameiđr] (Sæm., 109a).

Отметим наконец, что единообразие славянского, прусского, финского и кельтского язычества проливает свет и на язычество германское, а также подтверждает некоторые наши выводы. Дитмар Мерзебургский говорит о древнем святилище в Ридегосте (Pertz, V, 812): «quam undique sylva ab incolis intacta et venerabilis, circumdat magna» [оно со всех сторон было окружено бескрайним лесом, заповедным и почитаемым местными жителями]; он же рассказывает, как его предшественник Вигберт приблизительно в 1008 году вырубил славянскую рощу: lucum Zutibure dictum, ab accolis ut deum in omnibus honoratum, et ab aevo antiquo nunquam violatum radicitus eruens sancto martyri Romano in eo ecclesiam construxit [рощу, называемую Зутибур, которую местные во всем чтили, как бога, которая с древности никогда не осквернялась, он уничтожил на корню, а на ее месте построил церковь]. Zutibure — это искаженное Святибор, «священный лес» (от «бор» — «сосна, сосновый лес»); в мерзебургском документе от 1012 года уже упоминается «ecclesia in Scutibure» [церковь в Скутибуре] (Zeitschr. f. Archivkunde, I, 162). В древнескандинавской саге (Fornm. sög., XI, 382) сообщается о blôtlundr (жертвенной роще), называемой Бёку [Böku] и находящейся

вШтреле; Гельмольд говорит о славянах (Helmold, I, 1): usque hodie profecto inter illos, cum cetera omnia communia sint cum nostris, solus prohibetur accessus lucorum ac fontium, quos autumant pollui Christianorum accessu [всё у нас с ними общее, за исключением рощ и источников, к которым до сих пор запрещают подходить, полагая, что те от христиан осквернятся]. В песне из Краледворской рукописи (Königinhofer Hs., 72) говорится о роще (богемское hai, hag; польское gay; словенское gaj; ср. с gaius, gahajus в Lex Roth., 324; kaheius в Lex Bajuv., 21:6), из которой христиане изгнали священного ястреба18. Эстонское sallo, финское salo значат священный лес, в особенности — плотно заросшую луговую пойму; Генрих Латыш (1219 год) упоминает эстонского бога Тарапиту: in confinio

18 Бржетислав сжег рощи и деревья богемских язычников (в 1093 году; Pelzel, I, 76). Поляки называют священную рощу rok или uroczysko, ср. с русским «роща». При угрозе вражеского нашествия поляки срезали ветки (wicie) с деревьев из священной рощи и посылали их соседям в знак всеобщего призыва (Mickiewicz, I, 56).

Wironiae erat mons et silva pulcherrima, in quo dicebant indigenae magnum deum Osiliensium natum qui Tharapita19 vocatur, et de loco illo in Osiliam volasse (в облике птицы?) [на границе Виронии была гора и очень красивый лес, где, как говорили местные жители, родился великий бог эзельцев, именуемый Тарапита, который оттуда и улетел на Эзель20] [12]. У древних пруссов священнейшее место и обиталище богов называлось Ромува [Romowe]: там, у священного дуба, стояли изображения прусских богов, накрытые тканью. В лес не разрешалось входить непосвященным; запрещено было рубить там деревья, ломать ветки, убивать зверей. В других частях Пруссии и Литвы было множество таких священных рощ21.

В написанном Констанцием еще в 473 году «Житии святого Германа Осерского» (род. 378, †448) содержится примечательный рассказ о почитаемом язычниками грушевом дереве, стоявшем посреди Осера22. Бургунды вторглись в Галлию только в начале V века, соответственно, в такой традиции вряд ли может содержаться германская примесь. Тем не менее, даже если рассматривать описанное как чисто кельтский обычай, рассказ Констанция всё же стоит привести здесь целиком: по нему можно понять, насколько широко распространена была традиция вешать головы жертвенных животных на деревья23. «Eo tempore (до начала V века) territorium autisiodorensis urbis visitatione propria gubernabat Germanus. Cui mos erat tirunculorum potius industriis indulgere, quam christianae religioni operam dare. Is ergo assidue venatui invigilans ferarum copiam insidiis atque artis strenuitate frequentissime capiebat. Erat autem arbor pirus in urbe media, amœnitate gratissima: ad cujus ramusculos ferarum ab eo deprehensarum capita pro admiratione venationis nimiae dependebant. Quem celebris ejusdem civitatis Amator episcopus his frequens compellebat eloquiis: “desine, quaeso, vir honoratorum splendidissime, haec jocularia, quae Christianis offensa, Paganis vero imitanda sunt, exercere. Hoc opus idololatriae culturae est, non christianae elegantissimae disciplinae”. Et licet hoc indesinenter vir deo dignus perageret, ille tamen nullo modo admonenti se adquiescere voluit aut obedire. Vir autem domini iterum atque iterum eum hortabatur, ut non solum a consuetudine male arrepta discederet, verum etiam et ipsam arborem, ne Christianis offendiculum esset, radicitus exstirparet. Sed ille nullatenus aurem placidam applicare voluit admonenti. In hujus ergo persuasionis tempore quodam die Germanus ex urbe in praedia sui juris discessit. Tunc beatus Amator oppor-

19Ср. с Turupid в Fornm. sög., XI, 385; о славянских народах см. комментарий А. Шифнера в Castrén, 329.

20[Пер. С. Аннинского. — Прим. пер.]

21Joh. Voigt, Gesch. Preußens, I, 595—597.

22Acta sanctor. (Bolland), 31 Jul., 202; ср. с Legenda aurea, CII.

23Huic (Marti) praedae primordia vovebantur, huic truncis suspendebantur exuviae [ему (Марсу) посвящалась первая добыча, для него вешали трофеи на стволах деревьев] (Jornandes, V).

tunitatem opperiens sacrilegam arborem cum caudicibus abscidit, et ne aliqua ejus incredulis esset memoria igni concremandam illico deputavit. Oscilla24 [13] vero, quae tanquam trophaea cujusdam certaminis umbram dependentia ostentabant, longius a civitatis terminis projici praecipit. Protinus vero fama gressus suos ad aures Germani retorquens, dictis animum incendit, atque iram suis suasionibus exaggerans ferocem effecit, ita ut oblitus sanctae religionis, cujus jam fuerat ritu atque munere insignitus, mortem beatissimo viro minitaret» [в те времена территорией города Осер лично управлял Герман. Обычно он предавался юношеским забавам, а не занимался делами христианской веры. Будучи большим любителем охоты, он очень часто ловил диких зверей, используя как капканы, так и собственное искусство. Стояло в то время посреди города красивейшее грушевое дерево: на его ветвях

Герман, желая добиться народного восхищения, вешал головы пойманных им животных. Аматор, славный епископ того же города, часто убеждал его такими словами: «Перестань, молю тебя, честнейший ты человек, заниматься этой противной для христианина глупостью, подобающей разве что язычнику. Это дело идолопоклонническое, в утонченнейшем христианском благочинии неуместное». Хотя постоянно так говорил сей достойный божий человек, всё же Герман не желал ни слушать его увещеваний, ни подчиняться. Господень муж раз за разом пытался убедить его, и не только с тем, чтобы тот оставил дурной обычай, но и чтобы само дерево, смущающее христиан, искоренить. Но нисколько не желал Герман склонить слух к уговорам. Поэтому перед очередными увещеваниями в какое-то время Герман решил уехать из города в свое поместье. Тогда блаженный Аматор, ждавший такой возможности, срубил кощунственное дерево, оставив один пень, и, чтобы неверным запомнилось,­ приказал срубленное дерево сжечь. Головы, висевшие там как трофеи в напоминание об охоте, Аматор приказал выбросить прочь, подальше от границ города. Когда молва об этой новости дошла до слуха Германа, дух его распалился, лютая ярость его возросла, и, забыв про святую веру, по правилам и на службу которой­ он был посвящен, стал

24 Virg., Georg., II:388: tibique (Bacche) oscilla ex alta suspendunt mollia pinu [и для тебя (Бахус) висят на высокой сосне маски]. Здесь, впрочем, имеются в виду не маски, а настоящие головы зверей; возможно, в Tac., Hist., IV, 22 выражение «ferarum imagines» тоже значит не просто «изображения животных»? Само слово oscilla может значить capita oscillantia [качающаяся голова] [13]. Судя по всему, подвешивая головы, пасть изнутри подпирали деревянной палкой, ср. с Isengr., 645; Reinardus, III, 293. Хорошо известна и до сих пор практикуется традиция прибивать хищных птиц к городским или амбарным воротам; о подвешивании лошадиных голов см. I, 200. В «Речах Гримнира» (Grimnismâl, X) упоминается, что над входом в дом Одина висит волк, а над ним — орел; считались ли они просто simulacra и insignia [образами и символами]? Витехинд [Видукинд Корвейский] пишет, что саксы, принося жертву, вешали над воротами орла: ad orientalem portam ponunt aquilam, aramque Victoriae construentes [над восточными воротами они вешают орла и возводят алтарь Победы]. Судя по всему, орел считался символом победы. Можно вспомнить и о традиции вешать собаку над порогом (Lex Alam., CII).