Материал: Гримм Якоб - Германская мифология - Том 1. Издательский Дом ЯСК, 2019
> |
32 |
Предисловие переводчика |
|
|
непрерывности). Кроме того, средневековыми источниками Гримм пользуется весьма аккуратно и всегда подчеркивает предположительность выводов, сделанных на этой основе. Античная литература тоже дошла до нас только
всредневековых списках, что не делает ее менее аутентичной; старейшие скандинавские источники зафиксированы только в XIII веке, и это не повод от них отказаться; кроме того, народная вера и народное творчество и без письменной фиксации вполне способны веками сохраняться в неизменности (вспомним, что еще в XIX веке у некоторых азиатских народов певца могли казнить за произвольное изменение народного эпоса);
1а) Гримм рассматривает сказки и сказания как пережитки древнейших народных представлений, хотя доказать эту взаимосвязь довольно затруднительно. В целом, этот пункт критики мало отчается от предыдущего: вопрос заключается только в том, насколько корректно производится отбор сведений (об этом сам Гримм подробно говорит в предисловии; «народные сказания — как нежные цветы: срывать и собирать их нужно с аккуратностью»), насколько точно авторские сочинения отделяются при этом от народного творчества (пусть даже по «эстетическим категориям», как говорит Л. Блум [21, S. 231])22. Разумеется, этот материал таит в себе много сложностей и может как приблизить к истине, так и отдалить от нее — но таково свойство этнографического материала вообще, что не является поводом полностью отказываться от исследования;
2)Гримм увлекается не всегда однозначными этимологическими изысканиями и полностью возводит мифологию к лингвистике; этот пункт критики,
вчастности, довольно смутно высказывает Дж. Толкин в своих комментариях к «Беовульфу» [25, p. 267—268]. Этимология — наиболее точный из инструментов, имеющихся в распоряжении исследователя, занятого реконструкцией древней картины мира: тем не менее, разумеется, не все выводы Гримма одинаково тверды (одни его предположения не оправдались23, другие он сразу выдвигает с осторожностью и оговорками). Стоит добавить, что во многих отношениях даже весьма пристрастные современные исследователи вынуждены признавать,
22Собранные Гриммами сказки отдельные критики-радикалы пытались объявить псевдофольклором, собственным сочинением братьев, составленным на основе позднейших источников (см. [22]). Как отмечают К. Каменецки [23, p. 162, 320 ff.] и П. Баттлс [24, p. 68], каждый из этих критиков, по странному совпадению, сам неоднократно попадался на лжи, подделке фактов и логических уловках в аргументации.
23Это касается, в первую очередь, тех редких случаев, когда Гримм ступает на поле индогерманистики: санскритом он никогда специально не занимался и обычно его индоевропейские этимологии не вполне точны. В «недостаточном знании индийского языка» Гримма упрекал еще Франц Бопп [26, S. 120]: это несколько забавно, если учесть, что по части санскрита Гримм обычно полагался именно на работы самого Боппа. С другой стороны, во всем, что касается собственно германской этимологии, есть основания безусловно придерживаться толкований Гримма.
«Германская мифология» во времени и языке |
33 |
> |
|
что «…общие тезисы Гримма о мифологии, выведенные из аналогий с языкознанием, по-прежнему неплохо выдерживают любую критику» [27, p. 183];
3) Гримм не обобщает сведений, не делает выводов и скрывается за калейдоскопической россыпью фактов; этот пункт критики особенно часто, с большим упорством высказывает Т. Шиппи, к нему же прибегает и У. Хунгер [28, S. 56]. Тем не менее, как представляется, это очередной «парадокс автора, находящийся в голове читателя»: повествование Гримма и вообще стиль его весьма извилисты, основная мысль обычно сопровождается множеством сопроводительных, одна идея подкрепляется десятью другими, а на одно утверждение приходится иногда, без преувеличения, несколько сотен цитат (умение Гримма сводить воедино гигантские корпусы доказательного материала приводило его современников в восхищение — ничего подобного не найти ни в одном из современных трудов). Разумеется, всё это усложняет восприятие авторской идеи и требует от читателя особых усилий: нежелание предпринять эти усилия нисколько не оправдывает критиков и не умаляет работы Гримма. Замечания здесь происходят скорее от когнитивной (почти оптической) иллюзии: Гримм на самом деле может рассматривать сотни примеров ради одной строчки вывода, он действительно воздерживается от определенности там, где нет прямых документальных свидетельств, — но всё это скорее возвышает научную ценность книги, поскольку каждое решительное утверждение автора, — где он берется таковое сделать, — глубоко укоренено в кропотливой работе над доказательствами.
Сюда же следует отнести и еще одно мнение, бытующее в ученой среде: заключается оно в том, что у континентальных германцев, по мнению ряда исследователей, вообще не было сформировавшейся мифологии, и Гримм не воссоздает, а конструирует ее, руководствуясь более совершенным скандинавским материалом. Такая точка зрения — наиболее реакционная (в общем виде восходит еще к догриммовским временам); это ошибочное мнение столь убедительно развенчивается самим Гриммом в основном тексте «Мифологии» (см., в первую очередь, главу VI), что повторять его аргументы здесь не представляется необходимым24;
24Крайне спорное, но от того не менее интересное мнение на этот счет высказывал
Т.Н. Грановский в своих лекциях по истории Средневековья: «Обе мифологии [скандинавская и германская] выросли из одного корня, но последняя не определилась вполне, ее захватило среди ее развития переселение народов и христианство. Отсюда неопределенный, туманный характер германских божеств. У германцев религиозное сознание не успело перейти из непосредственности чувства в созерцание, не приняло пластической формы. Сам Иаков Гримм с его огромной ученостью, с его способностью оживотворять предметы, не мог доказать противного. По мере того как христианство усиливалось в Германии, скандинавский Север глубже погружался в язычество. У него полная мифология и теогония… Из всех германцев у одних только саксов несколько развитая мифология, потому что они
позже всех приняли христианство, но до нас дошло мало памятников, и, кроме того, при
> |
34 |
Предисловие переводчика |
|
|
4) Кроме того, Гримма часто рассматривают в общем контексте «мифологической школы», критикуя Макса Мюллера, Вильгельма Маннгардта, Александра Афанасьева и лишь по совокупности обращая те же аргументы против Гримма как основателя школы; впрочем, каждый из исследователей разрабатывал свою сторону проблемы, выдвигал свои методы и выводы. Вся концепция «мифологической школы» есть не более чем хрестоматийное упрощение, объединение отдельных учений постфактум, по формальным признакам. Лучшее доказательство этому содержится в самой гриммовской «Мифологии» — говоря об учении Мюллера, Гримм с долей иронии замечает, что этот исследователь «всё готов свести к небесам»; действительно, ключевая идея поздней «мифологической школы», а именно возведение мифологий к некоему центральному мифу (обычно — природному), была Гримму абсолютно чужда (ср. с тем, что он говорит о Финне Магнусене в главе XXIV). Для него «поэтические воззрения на природу» суть не более чем одна сторона мифа — одна из многих.
Несложно заметить, что все эти возражения отличаются идейной систематичностью: представители одной школы противостоят Гримму как представителю другой; отдельные ошибочные примеры есть у обеих сторон (при том, что у Гримма количество примеров исчисляется тысячами, а его противники обычно с большой опаской берутся за что-то конкретное), но никакого аргументационного превосходства у современных критиков Гримма нет; речь, повторим, идет о противостоянии школ, учений, идеологий. Например, Беата Кельнер25 строит свою критику на том, что народной памяти в языке не существует, что «народ» (само это слово Кельнер обычно пишет в кавычках) — это понятие романтическое, иллюзорное и т. п. При этом действительно эфемерные общности, — вроде вышеупомянутой «мифологической школы», — фигурируют в такого рода исследованиях вполне полноправно.
враждебном отношении саксов к прочим германским племенам они могли только односторонне выразить свои религиозные идеи, и мнение саксов не есть немецкое» [29, с. 69—70]. Ср. у Гримма: «…история германской мифологии была искусственным образом прервана на очень ранней стадии, и потому наше язычество не породило всего того, что оно могло бы породить. Наши язык и поэзия тоже оказались ощутимо искажены и искорежены, что не помешало им сохраниться и дать новые побеги; языческую веру вырезали под корень, так что ее пережитки могли уцелеть лишь под прикрытием. Германское язычество может представляться грубым и шероховатым, но в этой грубости — простота, а в этой шероховатости — невинность» [3, S. XXXV—XXXVI].
25 Ее диссертация, позже изданная под одиозным названием «Мифы Гримма» (см. раздел «Краткая библиография»), считается своеобразной библией критиков «Германской мифологии». Интересно, что ссылаются обычно не на отдельные аргументы Кельнер (в основном либо сомнительные, либо малозначительные), а на всю книгу в целом, будто сам факт ее существования составляет некий весомый довод.
«Германская мифология» во времени и языке |
35 |
> |
|
Нельзя не добавить, что критика гриммовской «Мифологии» часто строится еще и на уязвленном чувстве национального (см. ниже об инкорпорирующем понятии «deutsch» у Гримма): в Дании и в Англии многие восприняли свое причисление к «немецкому» как вызов). Именно этим объясняется большая активность англичан на этом поле26; так, составители сборника «Jacob Grimm’s Mythology of the Monstrous» даже упрекают немецких ученых в недостаточной резкости, в неготовности отвергнуть систему Гримма27. Встречаются даже открытые свидетельства такого рода28: «…ладно, Гримм, нидерландцев и датчан ты уже прибрал, но что с англичанами? Они тоже — deutsch? Им это не понравится, скажу я тебе. У нас большой флот, и нас лучше не злить» [32, p. 202]. Сам Гримм о том же говорил:
…всем народам по природе свойственно замыкаться, сторониться чужеземного. Язык и эпос каждого народа счастливо живут лишь в домашнем кругу; течение языка сохраняет чистоту и прозрачность лишь до тех пор, пока оно упирается в родные берега… Впрочем, река, впитывая чистую родниковую воду своих верховий, впадает в конечном итоге в бескрайний океан: когда народы соседствуют, то судьбы их неизбежно объединяются… [3, S. XIX]
Как показывает практика, те, кто привычно обвиняет Гримма в имперском мышлении (см., например, [33, S. 134]), сами в конечном итоге оказываются способны противопоставить ему только провинциальный, ограничительный национализм.
Особо следует отметить, что даже самые дотошные критики не берутся рассматривать работу Гримма в целом: например, Беата Кельнер анализирует всего две главы из «Мифологии» (VII, о Вотане, и XIII, о богинях), — хотя ее
26В Британии теории Гримма еще при жизни ученого столкнулись с неприятием, если не сказать с ненавистью; Джон Кембл и Бенджамин Торп как сторонники Гримма подвергались у себя на родине обструкции, личным нападкам, обвинениям в национальном предательстве (см. об этом в комментариях к главе V). Подробнее о восприятии Гримма
ванглоязычном мире см. статью Р. Тёрли «Nationalism and the Reception of Jacob Grimm’s Deutsche Grammatik by English-speaking Audiences» [30].
27З. Цайпс в своем исследовании о сказках и сказаниях, изданных Гриммами, тоже отмечает эту странную прихотливость современной критики: «…критике не хватает аналитического понимания творчества, волшебства, фантазии, а исследователи решительно не могут взглянуть за пределы — французских, английских — национальных границ» [31, p. XIV].
28Стоит отметить, что цитируется интервью, а не научный труд. Впрочем, здесь выражена вся соль британской критики, без маски беспристрастности, которую исследователь вынужден натягивать в научной работе. Добавим, что пример этот взят из слов ведущего англоязычного специалиста по Гримму: без комментариев, примечаний, предисловий Т. Шиппи, без ссылок на него не выходит ни одного гриммоведческого исследования на ан-
глийском языке.
> |
36 |
Предисловие переводчика |
|
|
«Мифы Гримма» повсеместно представлены как анализ всей книги в целом; сборник «Mythology of the Monstrous» тоже посвящен, как явствует из названия, только двум главам из «Мифологии» (XVII, о вихтах и эльфах, и XVIII, о великанах).
Но для понимания «Германской мифологии» целостность — важнее всего. Несмотря на то, что исследование разделено на главы таким образом, что многие части его представляются самостоятельным целым, книгу необходимо рассматривать как эпистемологическую единицу. Потому, в частности, что таково лабиринтное мышление Гримма: к одной теме, к одному образу автор «Мифологии» может возвращаться многократно, из новых контекстов, с разных точек зрения (например, той же главой о Вотане далеко не исчерпывается всё то, что Гримм имеет сказать об этом божестве: главу VII необходимо рассматривать в едином поле с главами XIV, XV, XXXI; главу о богинях невозможно отделить от разделов о вещих женах, о девах-олицетворениях, о колдовстве).
Существенная часть критических замечаний упирается, впрочем, в само название книги. Оригинальный заголовок, — Deutsche Mythologie, — изначально составлен с долей провокации, и потому любое рассмотрение этой книги следует в обязательном порядке снабжать замечанием о терминологии.
Дело в том, что буквальный перевод названия — «Немецкая мифология» — вызывает множество вопросов и не вполне соотносится с предметом исследования (и в историческом, и в географическом планах). Особенно остро вопрос о «немецком» встает для современного читателя, уже отдалившегося от этимологии и не различающего связи между Deutsch и Theodiscus, «народным» языком в самом широком смысле. Для русского перевода эта проблема еще острее: слово «немецкий» никогда не соотносилось со всей группой германских народов; в русском языке оно обозначало либо всё иностранное в целом, либо,
всовременном использовании, — только то, что касается жителей Германии
всредневековом и новейшем понимании.
Впервые Гримм использует слово «deutsch» для обозначения всего германского в названии своей «Deutsche Grammatik». Там же, в первом издании первого тома, Гримм дает развернутое объяснение такому словоупотреблению:
Как можно заметить, слово «немецкий» [deutsch] я использую в обобщенном смысле: в это понятие входят и скандинавские языки. Многие предпочли бы понятие «германский» [germanisch], в которое немецкое и скандинавское входили бы как частные случаи. Впрочем, скандинавские ученые теперь официально отказываются признавать свое племя германским, и мы не станем навязывать им это имя, почетное со времен римлян. Однако предлагаемый скандинавами термин «готский» тоже не годится: готы — это вполне определенный народ, и называть так же другие народы невозможно. Тогда остается только слово «deutsch» — оно достаточно общее и не обозначает какой-то один народ (о происхождении