Материал: Гримм Якоб - Германская мифология - Том 1. Издательский Дом ЯСК, 2019

этого­ термина­ здесь я говорить не буду29). Скандинавы не называют себя немцами (и даже противопоставляются немцам), но это несущественная деталь: даже англичане, которые, как известно, происходят от англов и саксов, тоже уже не зовут себя ни немцами, ни германцами. Любое общее название подходит не для всех времен и не для всех стран, но для истории такие обобщения необходимы. Ко­ гда в тексте подчеркивается специфика того или иного языка, то разница понятна и без специальных пояснений [34, S. XXXVIII].

«Скандинавские ученые» здесь — это, собственно, Расмус Раск (о нем подробнее см. в комментариях к Предисловию). В 1809 году этот ученый подверг критике [35] Иоганна Аделунга, который впервые систематически причислил скандинавские языки к германским; Аделунг, во втором томе своего «Митридата», писал30:

Я использую слово «германский» (как до меня делали и другие) в его самом широком смысле, так что оно охватывает происхождение, обычаи и языки всех тех взаимосвязанных народов, которые с самых ранних времен расселились от Дуная на юге до самого крайнего севера, от Рейна на западе до Вислы и даже дальше [36, S. 168].

Скандинавские языки, по Аделунгу, относятся к нижненемецкой (она же — саксонская, кимврская, восточная, северная) ветви германских языков, а по Раску их следует выделять в самостоятельную ветвь, поскольку они отличаются от нижненемецкого больше, чем он сам — от верхненемецкого (в частности, Раск, в связи со скандинавскими языками, упоминает об уникальной системе склонений, об особенностях клитик и так далее): «…не знаю, по какой причине Аделунг причисляет северные языки к германским — то ли это ложный национализм, то ли просто непростительное незнание скандинавских наречий» [35, S. 452] (Гримма Раск также обвиняет в «избыточном патриотизме»; идеи самого Раска о независимости скандинавской ветви языков имеют очевидно политический подтекст и связаны скорее с национальным самосознанием, чем с лингвистикой; при этом Раск имеет репутацию «рационалиста»31, противостоящего «романтикам»).

В 1811 году Раск продолжил эту линию: в своей ключевой работе «Vejledning til det Islandske eller gamle Nordiske Sprog» он повторяет свой тезис о независимости современных скандинавских языков от германской ветви, а для обозначения древнего семейственного единства этих наречий он вводит термин gotisk; готы, говорит Раск, — это единственное племя, которое, по достоверным сведениям, расселилось и к северу, и к югу от Балтийского моря; готский язык следует считать единственной связующей нитью между германскими и скандинавскими­

29См. об этом главу XXIX («Germanen und Deutsche») из гриммовской «Geschichte der deutschen Sprache».

30Книга вышла посмертно, под редакцией Иоганна Фатера.

31См. [37, S. 67].

языками, и, соответственно, всю семью уместнее всего называть готской [38, S. VII—VIII] (стоит добавить, что, несмотря на всё это, Раск не был склонен отождествлять готов со скандинавскими гётами и вообще не был готицистом). В письме Гримму, датированном 20 августа 1811 года, Раск, опять же, защищает свою теорию об автономности скандинавских наречий и убежденно настаивает на понятии «готские языки» [39, S. 95—97].

В 1818 году в свет выходит работа Раска «Undersøgelse om det gamle Nordiske eller Islandske Sprogs Oprindelse», в которой эта классификация сформулирована в наиболее полном виде:

gotiske, «готские», — общее обозначение; nordiske, «нордические», — скандинавские языки;

germaniske, «германские», — языки внутренней Германии, подразделяющиеся на saksisk и tysk, то есть нижне- и верхненемецкий [40].

Гримм категорически возражал против расширительного толкования понятия о «готском» (см. выше цитату из «Грамматики»); в рецензии на Расково «Введение в исландский» (написанной в 1811 году, то есть задолго до начала работы над «Мифологией») Гримм говорит:

В том, что касается языка и мифологии, Deutsch — лучший термин из имеющихся: мифы, как и языки, у нас и у скандинавов весьма близки (курсив наш. —

Д. К.). В историческом контексте вполне можно использовать старинное слово thiotisch;­ непривычность этой устарелой формы скроет мнимую немецкую гордыню. К тому же, эта форма лучше соприкасается с северной традицией: слово thiod в древнескандинавском было так же распространено, как и у нас; шведов называли Suithiod, Ютландию — Thioda… [41, S. 68]

Впрочем, конструктивного диалога с Раском у Гримма не вышло: датский ученый продолжал крепко держаться за свою систему, не нашедшую, в сущности, никакой поддержки и ныне полностью отвергнутую: скандинавские языки безусловно принадлежат к германской ветви, а название «готский» вполне естественно закрепилось за языком готов. С выходом «Немецкой грамматики» Гримм прекращает попытки наладить контакты и установить компромиссную терминологию: он раз и навсегда отбрасывает термины thiotisch и germanisch и закрепляет за всем германским слово deutsch. После «Deutsche Grammatik» Гримм выпускает «Deutsche Rechtsalterthümer» и «Deutsche Mythologie», окончательно утверждая термин в различных областях знания32. См., например,

32 Стоит добавить, что в 1830 году в лондонском журнале «The Foreign Review and Continental Miscellany» вышла неподписанная рецензия на гриммовскую «Грамматику»: автор подчеркивает колоссальный вклад «профессора Раска», а затем рассуждает о месте «готских языков», которые Гримм «из одного патриотизма» называет словом deutsch. Как выяснилось шестью годами позже, автором рецензии был сам Раск — она перепечатана в его собрании сочинений [42].

древнескандинавским... Кроме того, сравнительно часто в книге встречаются такие обороты, как, например, «deutsche Stämme», «deutsche Sprachen» — и, разумеется, речь идет о германских племенах и германских языках (вряд ли имел бы право на существование оборот «немецкие языки»! слово «germanisch», отметим, иногда — очень редко — у Гримма тоже встречается).

Итак, Гримм отказался от термина «германский» оттого только, что Раск, со скандинавской стороны, не принимал его как всеобщий: у римских авторов «Германией» называется только континентальная часть германоговорящего региона. Термин «deutsch», с другой стороны, используется у Гримма в его архаичном значении — как современный аналог слова thiotisch. Как в этом случае поступать переводчику?

Дж. С. Сталлибрас, переводчик «Мифологии» на английский, отмечает: «… по необходимости, Гримм очень многое черпает из лучше сохранившейся скандинавской мифологической системы, и потому скандинавский материал составляет существенную часть этой книги <…> Переводить Deutsch как немецкая [German] — значит вводить в заблуждение» [45, p. VIII]. Британский переводчик останавливается в итоге на варианте «тевтонская»: Teutonic Mythology. Но Teutonic в английской терминологии XIX века (перевод Сталлибраса выходил в 1882—1888 годах) — это полный аналог современного Germanic (см., например, рассуждения Р. Андерсона в [5, p. 3]).

Для перевода названия «Deutsche Mythologie» совершенно необходимо отвергается такой вариант, как «Готская мифология» (по классификации Раска, которую не принимают ни Гримм, ни современная наука); не применим здесь и термин thiotisch, предложенный Гриммом в молодости, — он не русифицируется и ни о чем не говорит русскому читателю; разумеется, неприложима и версия английского переводчика — слово «тевтонский» в русскоязычной традиции ассоциируется скорее с Ливонией и Балтийскими крестовыми походами, чем с пангерманскими древностями. «Немецким», как уже отмечалось, по-русски называется только один язык и только один народ34.

Соответственно, остается лишь термин «германский» — наиболее общий, нейтральный и имеющий хождение в научной литературе. Весомым аргументом в пользу «германской мифологии» является и то, что в «Грамматике» Гримм отказывается от слова germanisch лишь на том основании, что Раск дезавуирует его по отношению к скандинавской группе. В «Мифологии» же Гримм намеренно обособляет внутренне-германское от скандинавского, используя последнее «как утóк, а не как основу»35.

34Между прочим, еще в XIX веке средневерхненемецкий язык в России иногда называли средневерхнегерманским (см., например, статью о Герборте фон Фрицларе в «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона»).

35Так, упомянув о недооцененности германских древностей, Гримм добавляет: «… наши древности вообще сочли достоянием нянек и прях — у людей, не знакомых с сущностью

Вспомним, кроме того, что слово «германский» значительно древнее слова «немецкий», или «deutsch»: если о германцах говорят еще древнеримские авторы, то слово deutsch в той или иной форме впервые письменно упоминается только в начале IX века (причем, как специально отмечает Людвиг Уланд, почти исключительно по отношению к языку: lingua theodiska). Соответственно, когда Гримм вел речь об историческом становлении германских наречий, то термин deutsch представлялся вполне естественным; вопросы мифологии, с другой стороны, касаются в том числе и времен доисторических — потому, пожалуй, они требуют более древнего обозначения.

Соответственно, в этом переводе мы остановились на варианте «Германская мифология»: он отражает реальное содержание книги, согласуется с намерениями автора и даже может быть увязан с древнейшей источниковой базой.

Отдельные вопросы может вызвать и второй термин из заголовка — «мифология». В соответствии со своим общим научным подходом, Гримм использует и это понятие в его максимально расширенном значении: мифология для него — это не только совокупность мифов, но и вообще вся духовная жизнь народа, как она овеществляется в языке. Мифология по Гримму значительно шире религии. Характерна такая цитата (из главы XXXIII):

Народные представления о сущности и природе дьявольского от новозаветных времен до наших дней складывались под влиянием весьма различных течений. Дьявол — он и иудейский, и христианский, и языческий, он и идол, и эльф, и великан, и призрак: всё вместе [3, S. 824].

Мифология в целом — она, по Гримму, и языческая, и христианская, и моно-, и пантеистическая: это сумма нравственно-поэтических констант, направляющих народ в его историческом движении и предназначении. Когда­ Гримма обвиняют в том, что он «на каждом углу видит что-то языческое» [25, p. 267], то это не вполне корректно: дело не в язычестве как таковом, не в религии древних германцев (хотя, разумеется, это одна из важнейших тем книги), а в мифосе и логосе, пронизывающих народное бытие во все времена и через любой символ веры. Германцы для Гримма — непреходящая общность (скажем, в том, что Тацит говорит о древних свевах, Гримм усматривает «зерно немецкого протестантизма»), а мифология есть репозиторий народных воззрений, средоточие некоего консервативного духа, направляющего народ через тысячелетия.

народного­ творчества, это считается глубоко унизительным» [3, S. V—VI]; в своей борьбе против таких критиков Гримм видит некое историческое предназначение: «для норн и прядильщиц судьбы приходит теперь время отмщения». Ср. с известными словами Рудольфа фон Раумера: «он [Якоб Гримм] работает в союзе с тем духом, от которого и происходит объект его исследований; в нем самом есть нечто от той силы, что создала язык, право и миф» [47, S. 535].