Глава III. ПОЛУНОЧНОЕ СОЛНЦЕ И НЕБЕСНЫЙ ПОЛЮС
толкователями Сухраварди (Шахразурис1у и Ибн Каммуной°ы) узнаем mundus imaginalis, управляемый собственными законами мир ликов-архетипов, землю Хуркальи под сенью неприступных высот Престола, то есть, сферу сфер, климат души, простирающийся вокруг небесного полюса. Тексты сабиев у ПсевдоМаджрити тоже описывают Совершенную Природу как солнце философов, а Наджм Кубра называет ее «горним свидетелем»01™, сверхчувственным солнцем01™1, солнцем сердца и солнцем духас11Х.
Этот Восток-первоисток направляет нас вертикально вверх, к полюсу как порогу инобытия, где в божественной ночи сияет внутренний, то есть эзотерический свет, тогда как восток географический, «буквальный», символизирует дневной свет экзотерического сознания, который противополагает себя этой божественной Ночи Невыразимого с не меньшей напряженностью, чем ночным безднам темной Психеи-души, и оттого смешивает одну с другой, ибо по самой своей природе этот День не может ужиться с Ночью; он существует лишь благодаря фатальному чередованию дней и ночей, восходов и закатов. Но здесь мы имеем дело со светом совсем иного рода, светом Изумрудной скалы (в исмаилитском гнозисе можно встретить символический намек на «солнце, встающее на западе», то есть, со стороны ночи, но там речь идет об Имаме, который является полюсом, замковым камнем и осью эзотерической иерархии). А «полуночное солнце» символизирует внутренний свет, источаемый самой обителью (как варом Йимы) втайне от нее самой. Вот почему здесь напрашивается новое осмысление дилеммы Восток-Запад: «нордический» человек — это не этнографическое понятие, это человек «восточный» в полярном смысле слова, то есть гностик в изгнании, чужак, сбрасывающий с себя иго «притеснителей», ибо он был послан в сей мир с непостижимой целью. Именно поэтому нам дано предощущение всей важности этой осевой ориентации, обращающей наши взоры и помыслы к духовному восхождению, несовместимому с привычными понятиями о времени, эволюции, исторической необходимости.
И удивительно ли, что вследствие этой ориентации должен был измениться самый смысл всех мифов о реинтеграции! Ибо и целокупность человеческого существа, и его личностное трансцендентное измерение, ставшее явным при свете с севера,
69
СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
при свете «полуночного солнца», отнюдь не сводятся к абсолютизации востока и запада, правого и левого, сознательного и бессознательного. Восхождение выпрастывает светового человека из мрака, обрушивая колодец, где он пребывал в заточении. Гермес не прихватывает с собой свою тень, а избавляется от нее; он свершает восхождение, а тем временем «города притеснителей» пожирает бездна. Вот почему нам крайне трудно согласиться с некоторыми интерпретациями, касающимися coincidentia oppositorumdx, когда в одном и том же понятии opposita смешиваются взаимодополняющие и взаимоисключающие элементы. Сожаления по поводу того, что христианство поставило во главу угла фигуру, полную добра и света, и просмотрело все темные стороны души, были бы не менее уместны
ипо отношению к зороастризму. Но может ли реинтеграция состоять в сговоре между Христом и Сатаной, Ормаздом и Ахриманом, в их «объединении»? Предположить подобное — значит упустить из виду, что даже при [единоличном] правлении какой-либо из фигур света сатанинские силы остаются при своем деле: мешают, например Гермесу выбраться из колодца
исовершить восхождение к неприступным высотам Престола. Перед ними-то, прежде всего, нам следует заявить, что Ормазд
иАхриман — не взаимодополняющие, а взаимоисключающие фигуры. Совместимы дополнения, но не противоречия.
Можно сказать, что мы, прежде всего, заблуждаемся относительно природыДня, жалуясь на его понукания и в то же время распинаясь по поводу его щедрот. С этой точки зрения различие, проводимое некоторыми наставниками иранского суфизма между светоносной Ночью, или черным Светом, и мраком как таковым, беспросветной тьмой (см. ниже V и VI), способно уберечь нас от бессмысленных разглагольствований, поддерживая нашу ориентацию на полюс. День, на чьи понукания мы жалуемся и чья двусмысленность очевидна, поскольку он руководствуется демоническим законом принуждения, — это день экзотерически самоочевидных истин, навязываемых силой. Искупление этого дня — в эзотерической Ночи сокровенных смыслов; это ночь сверхсознания, а не подсознания, ночь невыразимого, ночь символов, унимающая догматическое беснование дня, а не ночь Ахримана: ведь рационально-догматическую
70
Глава III. ПОЛУНОЧНОЕ СОЛНЦЕ И НЕБЕСНЫЙ ПОЛЮС
вседозволенность нельзя уравновесить иррациональным бредом. Целокупность, символизируемая «солнцем полуночи»,
— это Deus absconditus и Ангел-Логос, или, в терминах шиитского гнозиса, полюс, Имам, светоносец в эзотерической ночи. Только полная дезориентация может привести к смешению ночи Deus absconditus с ночью Ахримана, Ангела-Логоса с явлением Ахримана (или комплементарной ему сущности). Вот почему древний иранский зерванизмсХх\ в чей адрес было высказано столько снисходительных восторгов, поскольку он будто бы основан на философии единства, преодолевающей любой дуализм, в глазах зороастрийца не мог не казаться чем-то абсурдным и чудовищным. Само понятие эзотеризма, которым подчас злоупотребляют, зиждется на безусловной необходимости использования символов для выражения всей полноты человеческого существа: светоносная ночь и солнце полуночи, близнецы из рая Йимы, световой человек и его вожатый, тема андрогината, соединения Адама с небесной Софией, «невестой его юности». Но не будем забывать о том, что Фауст, renovatus in novam infantiamdxi\ возрождается «на небесах», там, где ему является Sophia aeterncf1*1"; искупление Фауста не равнозначно его «сложению» с Мефистофелем. Дух противоречия, Antimimond™\ это отнюдь не световой вожатый, он исключает, а не дополняет.
Надо признать, что все многообразие упомянутых здесь фигур намечено чересчур аллюзивно; это объясняется тем, что ориентация данного исследования, запечатленная как в его названии, так и в его источниках, на каждом шагу сталкивается с теми же трудностями, порождаемыми непониманием или дезориентацией. Эта дезориентация только продлевает и ужесточает законы экзотерического Дня, против которых восстает Гермес у Сухраварди, порывая с их самоочевидными истинами, навязываемыми насильно. Видения Гермеса — не материал для «истории». И уж тем более ни его, ни принца из «Песни о Жемчужине» невозможно социализировать, приучить к коллективизму. А посему делаются попытки помешать им сориентироваться и понять, где они находятся, сделать так, чтобы они забыли о колодце, куда были брошены. День, который им навязывают, не имеет ничего общего со светом Изумрудной скалы, и
71
СВЕТОВОЙ ЧЕЛОВЕК В ИРАНСКОМ СУФИЗМЕ
именно поэтому этот День несовместим с Ночью символов. Двуединство — это Гермес и его Совершенная Природа, а не Гермес
и«город притеснителей», или Гермес и колодец, куда его бросили эти притеснители. Из этого колодца не выберешься в одиночку, а тем более — скопом или гуртом; из него выбираются вдвоем, то есть, вместе со световым вожатым, вне зависимости от того, под каким из своих имен тот соблаговолит явиться.
Вот почему возможность достижения космического Норда, Изумрудной скалы тесно связана с дву-единой структурой человеческой личности, виртуально включающей в себя трансцендентное световое измерение (Гермес и его Совершенная Природа, манихейский адепт и его Световая Форма,
ит.д.). Эту виртуальность стремятся задушить и уничтожить силы сомнения и забвения, как бы они ни назывались в течение веков — силами экзотерического дня или силами беспросветной ночи. Потому-то мы теперь даже и не догадываемся, что такое та светоносная Ночь и тот черный Свет, о которых упоминают некоторые суфии и которые вовсе не являются смесью божественного Света и демонической тьмы. Сказать, что дольнее есть подражание вышнему, вовсе не значит сказать, что дольнее и вышнее суть одно и то же. Отвергнуть ночь демонических глубин или, напротив, перебороть ужас перед днем, ужас, порожденный [сатанинским] обаянием этих глубин, — вот два решения, которые не способен принять человек запада. Даже сочетание обеих этих неспособностей не поможет ему познать ни лучезарную Ночь жителя «востока», то есть, «нордического человека», ни ночь внутрибожественных горних высот (см. ниже, V и VI).
Все это окончательно убеждает нас в важности символики полюса, то есть, двойного созвездия Медведицы и Полярной звезды, символики, присущей суфийскому иерогнозису. В ней мы обнаруживаем те же соответствия, что содержатся в символике космической горы, вершина которой и есть полюс. И те же закономерности гомологичной психо-космической структуры: например, мысленный круговой обход сердца равнозначен такому же обходу вокруг Храма или вращению небосвода вокруг его оси. Мистик ощущает в себе самом изначальный образ центра, вокруг которого он мысленно вращается; тот
72
Глава 111. ПОЛУНОЧНОЕ СОЛНЦЕ И НЕБЕСНЫЙ ПОЛЮС
же образ, перенесенный в зенит и ставший Полярной звездой, постигается им тогда в качестве космического символа реальности, пережитой им изнутри. Внутреннее святилище и Изумрудная скала становятся для него одновременно преддверием и престолом теофаний, полюсом ориентации, тем местом, откуда является световой вожатый. Таким он являлся, как мы скоро увидим, великому суфийскому шейху Рузбихану Ширази, таким его можно постичь посредством феноменологии молитвы, памятуя о том, что мандеи, харранские сабии, манихеи и буддисты Средней Азии считали север направлением их молитвенной ориентации (кыбла).
Здесь наша феноменология Норда, полюса,должна уберечь нас от любых опасностей, связанных с дезориентацией, которая, как мы только что упомянули, может оказаться искушением спутать солнце севера, полуночное солнце, с неким coincidentia oppositorum, превратным образом возводящим в принцип сами противоречия, вместо того, чтобы абсолютизировать лишь их реальную взаимодополняемость. Такая операция, фактически не покидая экзотерического уровня, не позволяет совершиться разрыву [между противоположностями], диктуемому вертикальным измерением, направлением на север. Гермес расстается с «Западом» и восходит к высотам Престола, не прихватывая с собой свою тень. Ибо север, или «вышний» полюс, дает возможность определить, где находится тень, будь то индивидуальная тень низших функций души или коллективная тень «города притеснителей». Но разве из этого следует, что указующее на тень, определяющее направление к ней, может считаться этой самой тенью? Ничего подобного: указующее на тень само по себе лишено тени. Если космический север есть преддверие инобытия и рай Йимы, то как он может быть местоположением преисподней? Гермес восходит, оставляя Infernumc]xv на отведенном ему месте, — внизу, в том исподе, из коего он выбрался. О какой же двойственности или двусмысленности здесь может идти речь? Выше упоминалось об оппозиции между зороастризмом и зерванизмом: если хоть что-то зерваническое уцелело и расцвело в гнозисе ислама, то лишь благодаря зазору между их уровнями и радикальным отличиям в драматургии, освободившим поле для утверждаемой здесь ориентации.
73