предлагает рассматривать символическую политику не как противоположность, но как специфический аспект «реальной» политики
[Малинова, 2010, с. 92].
Символизм политического, символизм власти – суть явления базового характера. Эти свойства не имеют, условно говоря, надстроечного по отношению к политическому универсуму свойства. Это не есть нечто такое, что можно «вынуть» из реальности без последствий разрушительного характера. Символизм присущ властвованию как элемент его генезиса и на онтологическом уровне. Колонны Диониса в Фивах и Аполлона в Дельфах, замки, крепости, дворцы, корона, меч, геральдика – все это символы власти [Ковачев, 2006, с. 249–260]. Символы, согласно гипотезе В.В. Бочарова, «не просто оформляют власть, но, в известном смысле, тождественны ее содержанию» [Бочаров, 2006, с. 275]. Власть и символизируется
исимволизирует. Характерный комментарий к феномену власти как прерогативы номинирования (по П. Бурдье): «Скипетр королей
ицарей – признак речи, которая имеет право определять реальность; он возник из skeptron древних греков, передававших его друг другу во время коллективных обсуждений, чтобы обозначить того, кто в данный момент наделен группой правом авторитетной речи» [Хархордин, 2011, с. 69].
Символизм в политике имеет древние метафизические, теологические корни, которые прослеживаются, как показывает Ю. Хабермас, от самых истоков организованной государственности до современности. «Архаические ритуальные практики были преобразованы в государственные ритуалы – общество, как единое целое, представляло себя в фигуре правителя. Это именно то символическое измерение слияния политики и религии, для описания которого может быть использовано понятие политического. …Таким образом, политическое означает символическую репрезентацию и коллективное самопонимание сообщества, которое отличается от племенных обществ своим рефлексивным поворотом к сознательной, а не спонтанной форме социальной интеграции» [Хабермас, 2011]. Миссия поддержания социальной интеграции была, следовательно, изначально не реализуема без символического оформления. Сохраняются, по-видимому, все основания усматривать продолжение закономерной взаимной привязанности символического
иполитического и в фазисах секуляризации.
56
Символы в языке политики: Семиотический статус
Оценочная конфронтация, конфликт негативно и позитивно окрашенных образов, присутствие символов и символического в политике естественным образом переносятся и в область собственно политического языка. Неудивительно, что в исследованиях политики признание объективной обоснованности и значимости использования символов (морально легитимной «экспрессивносимволической» стороны дела) противополагается иному видению: символические «эрзацы», суррогаты, инсценировки, суггестия; «оккупация» смыслов, манипуляции, декор, шумовой эффект, – все это– характерные изобразительные приемы, создающие «темную» картину символического в политике, которую иногда именуют «семантической политикой». Как пишет С.П. Поцелуев: «Семантическая политика – это оперирование символами в сфере политического языка, т.е. инсценирование смыслов и значений политических языковых символов. …Традиционный политический язык ценил аргументацию, был близок к текстам и опирался на научные теории. Именно это придавало политической речи авторитет. Но после краха великих утопий язык становится разменной монетой политического бизнеса» [Поцелуев, 1999, с. 70].
Приведенная позиция, естественно, может вызывать разные полемические реакции, связанные и с мерой оправданной категоричности и логикой аргументации. Почему, к примеру, такая политика квалифицируется именно в качестве семантической, если в центре внимания оказываются символы? В любых ли своих исторических изводах «традиционный политический язык» опирался на научные теории? Или, наконец, насколько «великим утопиям» был свойствен иммунитет от «инсценирования» символов политического языка? Корректнее, по-видимому, усматривать в манипуляциях извечную практику политического использования языка. Со времен «Политики» Аристотеля слово «демагог» имеет, как минимум, две смысловые ипостаси. С одной стороны, демагоги – это сторонники «крайней демократии», отдающие предпочтение не законам, а воле народного собрания. «В тех демократических государствах, где решающее значение имеет закон, демагогам нет места; там на первом месте стоят лучшие граждане; но там, где верховная власть основана не на законах, появляются демагоги», – утверждал Аристотель. С другой стороны, демагогия отождествлялась им с «мастерством по части красноречия», с желанием «подольститьсяк народу» [см.: Аристотель, 1984, с. 496–497; 536–537].
57
Вопрос о том, насколько символы в языке политики поддаются контрафактному воспроизведению и распространению, – один из ключевых моментов в рассматриваемой теме. Возможные варианты решений зависят от учета семиотического статуса символа в процессе политического использования языка. По этому предмету идут нескончаемые споры. Логика аргументов, которыми оперируют участники дискуссий, задается исходной дистинкцией «знак – символ». «Символ (как и образ) создает общую поведенческую модель, знак – регулирует конкретные действия, – пишет Н.Д. Арутюнова. – …Знак и символ способны на разные преступные действия: знак может солгать, символ – обмануть. В символе можно обмануться, в знаке – ошибиться. Знак не может быть произвольно фальсифицирован: реакция адресата программируется им достаточно однозначно. Символ мощен, но беззащитен. Его, как и образ легко фальсифицировать. В символе, а не в знаке, зарождается демагогия» [Арутюнова, 1999, с. 344]. Знак и символ – по-разному конвенциональны, по-разному включены в коммуникацию – с различной степенью императивности.
Согласно классической типологии Ч.С. Пирса, иконы, индексы и символы – особые разновидности знака. Качества иконы схожи с качествами объекта; индекс, будучи связан со своим объектом, образует с ним органическую пару. «Символ связан со своим объектом через идею пользующегося символом ума», он «при-
меним к чему бы то ни было, что может воплощать идею,
связанную со словом» [Пирс, 2000, с. 216, курсив Ч.С. Пирса]. Основное свойство символа – в том, что он конвенционален (т.е. не имеет изначально заданной и объективно обусловленной связи со своим референтом), тогда как в случае иконы и индекса такая связь является мотивированной. «Пирс выделяет три типа знаков: индексы, иконические знаки и символы, – пишет российский философ Ф. Гиренок. – В их основе лежат причинность, сходство и условность. Например, дым – это знак огня. Фотография человека – знак человека. Рыба – знак Христа. Флюгер – вырожденный знак, ибо показывает направление ветра, а не означает ветер» [Ги-
ренок, 2012, с. 74].
Символ, таким образом, репрезентирует идею, икона – объект или его деталь [см.: Тайсина, 2003, с. 105].
С семиотической точки зрения, символ призван не указывать, не сигнализировать, не обозначать или маркировать, но – что в высшей степени важно для политического функционирования символа – выражать, представлять. «Мы избежим большой пута-
58
ницы и игры слов, – писала Сьюзен Лангер, – если признаем, что обозначение не фигурирует в символизации вообще» [Лангер, 2000, с. 175].
Символ, естественно, по-разному трактуется на разных «горизонтах» и уровнях сознания.
На «низовом» уровне – в обиходе «наивной семиотики», в общеупотребительном варианте, о чем так часто говорится как о «чисто символическом», т.е. замещающем реальное действие. Здесь символы отождествляются с эмблемами. Это – отображение предмета (символика, атрибутика и пр.). Дистанция между абстрактным и конкретным в данном случае минимальна [см.: Мечков-
ская, 2004, с. 192].
На уровне научного познания – в логико-математических процедурах – символы отвечают за кодировку, т.е. знак как символ приобретает иной семиотический статус и включается в более строгую – иерархическую – типологию по степени абстрактности, по признаку дистанции от обозначаемого: естественный знак – указывает; образ – отражает; слово – описывает; буква – фиксирует; символ – кодирует [Соломоник, 2002, с. 132].
Важной стороной функционирования «символических явлений» в контекстах науки становится то, что они, во-первых, выражают и представляют идеи (а не факты) и, во-вторых, символизируют отношения, а не субстанции [см.: Лангер, 2000, с. 23]. Следовательно, говоря о символических началах в языке политики, требуется разграничивать принципиально соперничающие парадигмальные ракурсы – субстанциональный и реляционный (связанный не с вещами, а с отношениями).
На самых «высоких» уровнях сознания символы попадают в царство метафизического, в область экзистенциальности, трансцендентности – выходят за свои пределы. Символы здесь воплощают идеальное в его мифологических, сакральных, вероисповедных, эстетических изводах, не поддающихся рассудочным операциям дешифровки (декодирования). Символы, символический язык, как писал Павел Флоренский, «знаменуют» соотношение высшего и низшего бытия, горнего и дольнего в противоположность чувственным представлениям и «чувственному языку»
[см.: Флоренский, 1990, с. 560].
Символ на этих горизонтах «не дан, а задан», он принципиально полисемичен, чем более многозначен – тем содержательнее, опосредованно своими смыслами сцеплен с «самым главным», в него надо «вжиться» [Аверинцев, 1971, с. 826].
59
Иное дело, что качество экзистенциальности одними авторами за символом признается, другими – нет. Об этом специально высказывался Ролан Барт в «Основах семиологии», указывая на различие подходов Пирса (отрицание экзистенциальности символа) и Юнгом (утверждение таковой) [см.: Барт, 2000, с. 264–265].
В контексте размышлений о метафизике символа формулируется еще одна принципиальная дистинкция его сознательного восприятия – «знание vs понимание». М.К. Мамардашвили и А.М. Пятигорский писали: «Символы мыслятся нами как репрезентация не предметов и событий, а сознательных посылок и результатов сознания». Способность людей быть на уровне символов сама по себе реализуется на разных ступенях посвященности. Есть «индивиды символической жизни», а есть те, кто принимает лишь одну сторону символов. То есть можно знать «бухгалтерию» символизма, но не понимать ее. «Но символ можно и понимать. Кто понимает символ, не нуждается в балансе расчета наказаний, поощрений, указаний и оправданий» [Мамардашвили, Пятигорский, 1997, с. 99, 182]. Ключевая роль такого различения применительно к теме «язык – политика – символ» очевидна. Речь, по существу, идет о том, как символы способны повлиять на сопричастность человека к политической действительности, формировать и менять его когнитивные компетенции при восприятии практики властвования, при взаимодействии с институтами, при «вживании» в символический мир политики.
Таким образом, природа символического, его эпистемологический статус трактуются в весьма широких вариациях, от чего напрямую зависят решения и ответы, касающиеся политического языка. Возникающие в связи с этим вопросы в свою очередь образуют значимую тематическую область политологического познания. Чем является символ применительно к политическому использованию языка? Что представляют собой объекты символизации в языковом пространстве политического – много их или мало, дискретны они или континуальны? Каковы механизмы воздействия символических структур и явлений политического языка на сознание и поведение многообразных действующих лиц – индивидуальных и групповых, стихийных и институциональных? Насколько символизм политического языка поддается технологическим манипуляциям в целях мобилизации, борьбы, отчуждения, принуждения, господства, насилия и пр.?
Встает, наконец, и круг специальных вопросов, которые связаны с динамичными качественными изменениями политической
60