ческой семиосферы во времени и пространстве. Одно и то же слово одновременно представлено в разных ипостасях знаковости: как «метка», как эмблема, как икона или индекс, как символ.
В новейшей отечественной научной литературе по теме взаимодействия языка и политики (а исследовательские инициативы в этой области демонстрируют активную поступательность) представлены продуктивные решения вопросов типологии знаков политического дискурса, построенной по основаниям референции и на принципах иерархичности. Е.И. Шейгал подробно комментирует вариант типологии, предложенный в монографии Ч. Элдера и Р. Кобба «Политическое использование символов» (1983). Результат, полученный этими авторами, основан на критериях объемности («широты охвата референтной области») и степени исторической устойчивости, что и образует иерархию:
•«все и всегда» – символы национального политического сообщества в целом;
•«часть и всегда / длительно»: а) структуры и роли, свойственные данной системе; б) нормы и ценности, свойственные данной системе;
•«часть и сейчас» – «ситуативные знаки», отражающие политическую реальность сегодняшнего дня (имена, названия доктрин и программ, актуальные проблемы, события).
Как показывает Е.И. Шейгал, опираясь на логику такого подхода, можно выделять закономерные тенденции в процессе функционирования символов и их взаимодействия:
–«символический вес» (широта состава коммуникантов и интенсивность их эмоциональных реакций) зависит от уровня знака в символической иерархии;
–знаки более высокого ранга генетически предшествуют большинству «ситуативных» политических знаков и обладают повышенной исторической устойчивостью;
–изменение эмоциональной ориентации по отношению к политическим знакам более высокого порядка влечет соответствующие изменения по отношению к знакам, расположенным по иерархии ниже;
–чем выше иерархический статус знака, тем более универсальна эмоциональная реакция на него в языковом сообществе
[см.: Шейгал, 2012, с. 143–144].
Эвристический потенциал приведенных систематизирующих подходов, вне всякого сомнения, является весьма перспективным. Он дает инструменты картографирования символов в пространстве
66
и во времени (в синхронных и диахронных измерениях), качественной классификации этих символов в их актуальной обращаемости применительно к конкретным политическим лингвокультурам. Однако уместными представляются и некоторые оговорки.
1.Предложенные методики типологии будут успешно работать на материалах высокосемиотизированных сообществ с устоявшимися политико-культурными комплексами, с общепризнанными традициями, ценностями, коммуникативным доступом, языковыми компетенциями индивидов и групп, наконец, с действенными каналами социализации. Для ситуаций, связанных с радикальными переломами во всем социально-политическом укладе, с динамичными трансформациями «символического порядка», когда разрыв со старыми образцами выглядит незавершенным, а усвоение новых моделей – неполным, рубрика «все и всегда» применительно к знаковой организации политической жизни будет оставаться под вопросом.
2.Предложенный подход в своих основаниях содержит и критерии «эмоциональных ориентиров» и «эмоциональных реакций», и критерии, связанные с «когнитивной базой носителей языка». Такие классифицирующие основания, разумеется, должны по возможности реализовываться. Однако их трудно применять одновременно к знакам в целом и к символам как особой разновидности семиотической организации политической жизни. Символы в качестве «знаков идей» адресуются к своим «этажам» сознания, предполагающим рефлексию по поводу многозначных смыслов и отличным от эмоциональной сферы.
Тем не менее аналитические ракурсы, описанные Е.И. Шейгал, способны воссоздавать объемную и ценную в плане диагностики картину символов в языке политики и, следовательно, устанавливать действительное состояние «символической недостаточности» на разных уровнях.
Вербальные символы в языке политики получают внешне нейтральное наполнение, с одной стороны, и аксиологически мотивированное содержание – с другой, чему можно привести типичные примеры.
«Государство» – концепт лингвоспецифичный, не имеющий точного перевода, например, на английский язык. В определенных контекстах это слово приобретает свойство символа, поскольку оно не всегда имеет какое-то субстанционально обозначаемое. Государство – это не отдельная структура, не институт, не орган, не только территория и не только население, не «вещь», говоря в
67
терминах наивной семиотики. Символизм «государства» состоит в том, что оно обобщает, соединяет то, что в реальности рассредоточено по самым разным физически воспринимаемым явлениям (образующим денотат) в виде границ и таможенных служб, легислатур, правительственных агентств и служб, бюрократии и военных, судов и полиции, населения и гражданских состояний, системы учета и регистрации… Не прибегнув к наименованию «государство», невозможно воспроизвести в сознании целостную картину всех названных элементов в их совокупности. «Поиски эмпирического референта для такого понятия, как “государство”, бессмысленны, – пишет О. Хархордин, – поскольку высказывание, описывающее действие государства, имеет только грамматического субъекта, т.е. слово “государство” является подлежащим, сопровождаемым сказуемым, но не имеет при этом логического субъекта, в отличие от высказываний типа “Петр строит дом”, где присутствуют как грамматический, так и логический субъекты»
[Хархордин, 2011, с. 9].
В отечественной публикациях, посвященных политической концептологии, довольно давно – по меркам новейшей истории российской науки– были сформулированы предостережения. Прямолинейные и изолированно взятые словесные презентации государственности вредны. Понятие современного государства многомерно, и стремления свести его к одной лишь вербальной формуле (например, правовое или социальное государство), «а тем самым редуцировать к некоему мифу, будут иметь исключительно негативные последствия», – писал М.В. Ильин [Ильин, 1997, с. 201– 202]. Особенность «государства» как языкового символа состоит в том, что он исходно не является идеологически оценочным. Прагматика символизации государства зависит от контекста, от субъекта публичного манифестирования и его локализации в информа- ционно-политическом пространстве.
Характерно, что самопрезентация «государственник» («го- сударственник-патриот») прямых идеологических коррелятов не имеет. В новейшей истории России в подобном духе себя рекомендовали фигуры очень разных убеждений, что далеко не всегда вписывалось в координаты «правого» и «левого». Всякий раз при упоминании слова «государственник» возникает многозначное семантическое поле, открытое для интерпретаций. Это в определенном смысле дает некоторые шансы для уклонения от «главных» идеологических оппозиций. Можно понимать так, что «государственник» – это сторонник приоритетности национальных
68
интересов страны. Он, в общем смысле, не «западник», не «либерал» с культурной точки зрения. Иначе говоря, «государственник» – это атрибуция скорее стилистическая, чем системно-идеологическая. Напротив, слово «этатизм» в политико-экономическом контексте обладает значительно большей оценочной определенностью.
Еще один типологический разряд вербальных символов в языке политики образуется в аксиологической перспективе. Это – символы-ценности, по-разному укорененные и актуализированные в тех или иных политических лингвокультурах. Такие ценности могут получать кодификацию в текстах, прошедших ритуальную легитимацию в момент торжественного провозглашения, – хартиях, декларациях, конституциях. Г. Лассвелл писал: «Коммуникация организует два вида элементов: символы и знаки. Символы – это значения; знаки – материальные средства, используемые в десемантизации значения. Слово “конституция” – это символ (или, если быть более точным, группа символов), а черные отметины на бумаге в момент печатания слова – знаки» [Лассвелл, 2007, с. 165]. Вместе с тем в языке политики представлены ценности более высокого символического ранга, с большей степенью абстракции, с иной нормативностью. А. Аузан трактует эти ценности как надконституционные, как неформальные правила, выраженные в символическом общественном договоре. Для американцев это – такие «три кита», как индивидуальная свобода, частная собственность и конкуренция. Англичане в этот перечень добавляют традиции. Немцы – еще и Ordnung. Часто такие ценности включены в преамбулы конституций. «Если во Франции это “свобода, равенство, братство”, то в Америке человек обладает правом на “свободу, собственность и стремление к счастью”». «Российские надконституционные ценности пока не выявлены» [Аузан, 2011, с. 58–59].
Некоторые исследователи настаивают на том, что аксиологические составляющие являются необходимым атрибутом символов. Суммируя общие характеристики символа, в том числе – его политический, «институциональный» тип, В.И. Карасик называет ряд моментов. Это – «перцептивный образ, характеризующийся смысловой глубиной, обозначающий идею, которая обладает высокой ценностью, генерирующий новые смыслы, допускающий множественное истолкование, отсылающий к сверхчувственному опыту» [Карасик, 2010, с. 59]. Следуя этой логике, нужно, повидимому, включать в число признаков вербального символа в политическом языке еще и престижность. Отправитель сообщения, содержащего символы, субъект публичного говорения, опери-
69
рующий символами, всегда и чаще всего имплицитно притязают на авторитет и рассчитывают на уважительный отклик со стороны адресатов. Без свойств престижности легитимирующая сила символа немыслима, а это, в свою очередь требует множества предпосылок ментального, психологического, морального свойства. Как пишет Б. Дубин, «политические символы – это отсылки к политическим общностям различного характера и масштаба, указания на место (престиж) данной общности среди других, отделенных от нее символическими рубежами…» [Дубин, 2012, с. 7].
Знаки коммерческой престижности (бренды) в ситуации потребительского общества могут распространяться на основе иррациональных мотивов реципиентов, на основе эффектов моды, демонстративного присвоения вещей в силу их означающей силы, которая маркирует статус владельца. Престижность политического символа, имея, несомненно, некоторое сходство с товарной знаковостью, требует приобщения к идейной стороне (символ как знак идеи). К смысловой глубине и многозначности.
Задачи данного изложения, разумеется, не предполагают обзора вербальных символов в языке политики в какой-либо степени полноты. Речь, в данном случае, может идти о мотивах и способах использования этих символов, т.е., собственно, о прагматическом аспекте.
Прагматика вербальных символов политического реализуется под воздействием довольно жестких требований к знаковому статусу тех единиц, которыми оперируют акторы – отправители сообщения. Открытость символов для прикладной эксплуатации в политико-рекламных, демагогических, манипулятивных целях, как минимум, не является безусловной. В этой области действуют свои ограничения именно семиотической природы.
Во-первых, вербальные символы политического в процессе избыточного, чрезмерного обращения в информационном пространстве утрачивают свой знаковый статус. Символами в политическом использовании речи нельзя злоупотреблять, иначе они перестают быть символами и переходят в разряд более упрощенных эмблем, сигналов, иконических или индексальных обозначений, знаков-меток, кличек и т.д. Символы, будучи искусственно внедряемы, а тем более – суггестивно навязанными, перестают выполнять свое предназначение, утрачивают статус символического. В случаях «передозировки» символы неизбежно утрачивают действенность. Они мутируют. Символ («полный Объект Символа»), как разъяснял Ч.С. Пирс, имеет в своей основе закон: он дол-
70