но», то, что осталось в прошлом. Во-вторых, утраченное прошлое подается и воспринимается как позитивное. Естественно, что позитивные оценки не являются исключительными. Прошлое может оцениваться и негативно. Однако в подавляющем большинстве электоральных кампаний прошлое оценивается именно как утраченное позитивное.
Доминирующие в формировании электоральной повестки элиты, связанные с властью и партией власти «Единая Россия»,
использовали риторику «возрождения сильного государства».
Утраченными в этом случае оказались:
–сильное государство. При этом предполагалось, что сильное государство есть не только милитаризированное государство, но и государство с «сильной экономикой». Причем, сильная экономика часто сводилась к экономике государственной;
–мощная, могучая, современная (!) и т.п. армия, т.е. государство милитаризированное;
–социальные блага, т.е. государство патерналистское, заботливое и / или социальное;
–государство автаркичное, т.е. которое является самодостаточным, могущим само себя обеспечить и, как крайний вариант, находящееся в кольце врагов;
–«особость», специфика страны, в том числе особая российская духовность. Наиболее распространенный вариант риторики: Россия – страна особая, которая постепенно под влиянием «недругов» утрачивает свою идентичность;
–порядок, обеспечиваемый государством. При этом порядок часто трактовался, как возможность наказания виновных в результате жалобы потерпевшего;
–государство долга, где гражданин должен государству, а государство должно гражданину.
Рассуждения в логике возврата к прошлому не всегда сопряжены с апелляцией к конкретным историческим временам. Главное, что все это было утрачено. Но зато приверженцы риторики
«возрождения сильного государства» часто называют виновника понесенных утрат – в этой роли выступают либералы 90-х годов.
«Правые» партии также ностальгировали по «утраченному»: по выборам губернаторов, по правам человека, по свободе слова
ит.д. Наконец, «утраченное» коммунистами и иными левыми было совсем понятным: СССР, дружба народов, социальные льготы, уверенность в завтрашнем дне, стабильная зарплата и т.п.
176
Логики возврата к прошлому, возрождения прошлого до-
полнялись риторикой возмездия, наказания, восстановления спра-
ведливости, которая по своей сути есть не что иное, как усиление дискурса прошлого. В этих логиках работали ЛДПР и «Справедливая Россия». В рассматриваемый период фактически ни одна партия, ни на выборах в Государственную Думу (2007, 2011), ни на выборах в региональные легислатуры – и ни один кандидат на президентских выборах (2008, 2012) не предложили проекта будущего, воспринимаемого как перспективный. Некоторое исключение представляет кампания Д. Медведева в 2008 г., но и в ней дискурсивно доминировала логика прошлого. Именно поэтому позитивно в период всех избирательных кампаний воспринимались любые, самые абстрактные попытки риторического конструирования различных «планов», «курсов», «модернизаций» и т.п.
Дискурс прошлого проявлял себя не только содержательно, но и в формальных отношениях: в использовании символики прошлого, в прошловековых риторических оборотах, в используемых рекламных техниках.
В частности, одним из очевидных проявлений дискурса прошлого является качество рекламного продукта. Если коммерческая реклама «гламурна», часто остроумна, выглядит дорого, рассчитана на вполне «видимые» потребительские группы и просто качественна, то в политической рекламе используются банальные приемы прямого навязывания «политического товара». Часто политическая реклама выглядит откровенно глупо, ибо пользуется не только предельно примитивными технологическими приемами, но и использует максимально примитивную политическую лексику. «Дешевые» приемы наталкивают на мысль о низком качестве продаваемого продукта. Другими словами, старые технологии убивают гламур, старые слова мертвяще действуют на дискурс. Ни гламура, ни дискурса.
Оправданием обращенности политической рекламы в прошлое, как правило, служит мнение о том, что наиболее активными избирателями являются именно пенсионеры, воспроизводящие патерналистскую, этатистскую и, по большому счету, советскую ментальность. Эта аргументация имеет как минимум два принципиальных порока. Первый связан с пониманием пенсионеров как единой социальной группы; хотя часто пенсионеры формально имеют один статус, однако фактически не только относятся к принципиально разным социальным группам, но и к разным реальностям. Второй порок вскрыт многочисленными данными об
177
активном голосовании лиц средних возрастов и молодежи, чья электоральная активность не намного отстает от активности пенсионеров. Таким образом, дело, скорее всего, в том, что определенные группы нынешних пенсионеров пока еще более склонны к корпоративному голосованию, чем любые значимые группы избирателей иных возрастов. Но ситуация меняется неуклонно. Итак, аргументы о стратегической эффективности дискурса прошлого, транслируемого политической рекламой, на поверку оказываются ложными: тактический результат подменяет стратегичность и дискурсы будущего. Кстати заметим, что далеко не случайно раздражение «политического потребителя» вызывает уже не коммерческая реклама, а именно политическая. Во многом из-за «просроченности» ее срока годности. Проще говоря, человеку, воспитанному на «Матрице» и «Аватаре», едва ли будут интересны банальные призывы из серии «Выбери меня!» или «Голосуй по совести!».
Аналогична ситуация с информационными поводами, которые используются для демонстрации успешности той или иной политической линии. Приведем лишь один образец «рапорта» о достижениях, которыми стоит гордиться. По сообщениям одного из информагентств, в поселке Кенчурка, что в Полевском районе Свердловской области, когда-то были срезаны электропровода. Семь лет в поселке не было света. Сейчас он появился [Бухарина, 2007]. Что получается? Какова тональность оценки факта? Энергетики проявили мужество и героизм, одолели неодолимые трудности, преодолели непреодолимые препятствия! Вся страна должна восхищаться мужеством отчаянных парней! Вывод, который напрашивается сам собой: лет через 40 в поселке, возможно, появится Интернет; естественно, что ценой героических усилий отечественных провайдеров, конечно, если к этому времени поселок будет еще существовать или вместо Интернета не изобретут что-либо более современное. Таким образом, обычная работа, повседневная деятельность перестает быть нормой, героизируется, идеализируется, становится чем-то запредельным, превращается в поле последней и решающей битвы. Героизация повседневности в политических логиках ведет к закономерному перемещению в массовом сознании этой повседневной нормы в будущее.
Нормальная жизнь, а точнее, жизнь при электрическом свете, в поселке семь лет являлась мечтой. Но ведь не только о поселке речь. До сих пор и в Полевском, и в Нижнем Тагиле, и в Екатеринбурге, и в Москве нормальная жизнь в принципе воспринимается
178
как мечта. Например, чистые дороги не норма, а мечта. Отсутствие пробок в крупных городах – также мечта. Чистая водопроводная вода – волшебная сказка. Отсутствие очередей в сберкассах, ОВИРе и Регистрационной палате – «1000 и 1 ночь». Соблюдение закона чиновниками – это вообще из разряда чудес! Таким образом, символические логики власти, фиксируемые во властной риторике, предполагают один вывод: живи «как придется», мечтая
онедостижимой банальной нормальности.
Вэтой же логике прошлого как нормы, обращенной в будущее, строится риторика авторов и лидеров нижнетагильского движения «В защиту человека труда» в период президентской кампании 2012 г. Вся фразеология, символика проекта откровенно из XIX – первой половины XX в. Вот характерные примеры [Якушев, Холманских, Ленда, 2011]:
– настоящая жизнь – жизнь простого человека;
– простой человек– человек с завода, т.е. рабочий, заводчанин, мужик (И. Холманских, полпред Президента РФ: в Уральском федеральномокруге: «Путин– хорошиймужик», «Мыс мужиками…»);
– простым мужикам противостоят «продвинутые» бездельники, митингующие;
– рабочие хотят работать, а «продвинутые» борются за свои права;
– «продвинутые» не могут понять «заводчанина»;
– «заводчане» хотят стабильности, а «продвинутые» развалить Россию, и т.д.
Витоге, налицо логика индустриального века, стагнации, пролонгации индустриальной нормы в будущее, энтузиазма, долга, наказания, патернализма, критики «продвинутости» (фактически, образованности), и т.п.
Таким образом, дискурс прошлого, сделав прошлое нормой, превращает настоящее в идеал, а идеал, т.е. сверхнормативное будущее, в недостижимую утопию. Такие символические перемещения во времени сказываются и на особенностях языка. Более того, закрепляются в нем, рождая новые символические логики. Например, В. Новиков вполне резонно замечает, что «в Западной Европе слова “норма“, “нормально” значат нечто обычное, стандартное, среднее», тогда как у нас «“норма” – это либо заведомо недостижимая (и притом нередко бессмысленная) цель типа “Трезвость – норма жизни”, либо завидная редкость, удача. Недаром в молодежном жаргоне словечко “нормальный” означало в 60-е годы “отличный, превосходный”. Таким образом, нормаль-
179
ными в России считались привилегированные, т.е. те, кто имел элементарный, средний комфорт – нормальную трехкомнатную квартиру, нормальную колбасу и т.д. Соответственно, «жить же «как все», «на общих основаниях» – это для уважающей себя личности всегда было не «нормой», а аномалией, деградацией, поражением» [Новиков, 2001, с. 27–28]. Аналогичная ситуация в политике, где смешение времен и, в частности, замещение идеала нормой приводит, например, к возможности алогичной аргументации с помощью апелляций к отстоящим во времени событиями, никак не связанным с современной ситуацией. Устойчивый оборот «во всем виноват Чубайс» легко «объясняет» все проблемы сегодняшнего дня. А отсылка к «лихим 90-м» и либералам-рефор- маторам позволяет «исчезнуть» из памяти целому последующему десятилетию. Кстати, заметим, что аналогичные символические подмены характерны не только для временнόго дискурса в политике, но и для пространственно-географического.
Наконец, дискурс прошлого воспроизводится не только сегодня и сейчас. В силу необходимости решения тактических электоральных задач, он подобно вирусу переносится в будущее, внедряя в него логики настоящего и прошлого. Вывод очевиден: сегодня российская политическая реклама, политическая риторика в период выборов активно воспроизводят старые практики, которые укореняются и в межэлекторальный период, дискурсивно инфицируют будущее. Кроме того, обоснованной выглядит гипотеза о том, что основные дискурсы российской политической системы в ее нынешней конфигурации объективно являются сдерживающим фактором для модернизации и экономики, и массового и элитного сознания.
Вусловиях символической недостижимости нормальной жизни стратегическое развитие страны или отдельной территории, ориентация на сверхнормальные, действительно амбициозные цели и задачи есть единственный способ сломать стагнационные тенденции, преодолеть силу привычки жить в «донормальном» состоянии, отказаться от дискурса прошлого в пользу дискурсов стратегии и будущего.
Взаключение приведу пример, который можно рассматривать как красноречивую метафору: стоматолог из Асбеста Ю. Швецов сконструировал деревянный мотоцикл. Вместо электрических фар – керосиновая лампа [Деревянный мотоцикл]. Что-то в этом есть. Во всяком случае, впереди проглядывают контуры каменного автомобиля и бронзовогосамолета. Эволюциюне остановить.
180