ский мир» [Sarcinelli, 1987, S. 216], причем в него входят не только эмблемы, значки и флаги, но также (и даже прежде всего) риторические приемы и стратегии, понятия и художественные формы выражения, ритуалы и мифы.
Учитывая тему нашего исследования, важно отметить, что Сарцинелли, развивая идеи М. Эдельмана, Г. Просса и Х. Руста, понимает масс-медиа не только как «средство транспортировки символов», но и как основу ритуализированной и мифологизированной коммуникации. Эта коммуникация воплощается как в действиях политиков, так и в восприятии политики со стороны граждан. Ритуалы и мифы массовой коммуникации структурируют временной бюджет субъектов и синхронизируют их сознание таким образом, чтобы гарантировать социальную и культурную стабильность [Sarcinelli, 1987, S. 86].
Символическая политика понимается тем самым как систем- но-имманентный ответ на медийную демократию, соответственно, как продукт медийного общества. В отличие от М. Эдельмана, Сарцинелли в своей теории символической политики делает акцент на ее информационно-изобразительных, а не властных функциях. В этом смысле концепция Сарцинелли находится в ряду коммуникативно-теоретических подходов, которые констатируют, что коммуникация, в частности электронная коммуникационная среда, стала «стратегической игрой, которая определяет успех или провал отдельных лиц, организаций, социальных групп и об-
ществ» [Münch, 1995, S. 83].
В целом, подход Сарцинелли к символической политике в общем контексте политической науки можно назвать «центристским». Таковым он представляется по отношению, к правой позиции системно-функциональной теории, с одной стороны, к левому концепту символической политики, развитому, в частности, Т. Майером – с другой. Критика последним системно-функцио- нального подхода затрагивает и теорию символической политики, предложенную У. Сарцинелли. Признавая вклад Сарцинелли в «понимание искаженной коммуникации», Майер вместе с тем считает слишком абстрактным его определение символической политики как использования символов в политических целях. Приравнивание символической политики к любому использованию политической символики делает концепт символической политики, убежден немецкий политолог, банальным и логически безбрежным, а у самого феномена символической политики отбирает политический смысл и остроту [Meyer, 1992, S. 60].
26
Т. Майер: Символическая политика как «видимость» политики
Томас Майер известен в Германии как автор многочисленных публикаций, в которых он развивает оригинальный концепт символической политики, по духу близкий левым социал-демо- кратам и традициям «критики идеологии».
Такая интерпретация символической политики усматривает в ней, прежде всего, видимость или эрзац настоящей политики, т.е. разновидность «ложного сознания». Данный подход направлен, прежде всего, против радикальной теории систем, предложенной известным немецким социологом Н. Луманом. С одной стороны, Майер соглашается с тезисом Лумана о чрезвычайной сложности (комплексности) современного социума и вслед за ним признает устаревшим целое поколение теорий, понимавших политику как властную ось, задающую движение и направление всему обществу. Однако, с другой стороны, Майер подчеркивает, что понятие сложности, которое было введено в область социальных наук в качестве просветительской парадигмы, направленной против упрощенных моделей деятельности, оборачивается своеобразным академическим цинизмом и фатализмом. Коль скоро, пишет немецкий ученый, выясняется, какой вклад то или иное положение дел вносит в поддержание наличной системы отношений, оно считается объясненным и тем самым – по крайней мере, в рамках «бизнеса» самой науки, – вполне оправданным в своем существо-
вании [Meyer, 1992, S. 151].
Отвергая системно-функциональный подход, Майер трактует символическую политику как угрозу рациональной политической культуре. Развивая этот тезис, немецкий политолог стремится расширить рамки концепта символической политики. Он не ограничивает ее анализ материалами газетных сообщений и риторикой избирательных кампаний, но обращается также к грамматике и семантике «визуальной видимости» [Meyer, 1992, S. 151]. По мнению Майера, суть символической политики обнаруживается не в самих символах, но в той обманчивой видимости, которая производится в процессе их использования. Эта видимость может приобретать самые разные формы, причем не только визуальные.
Так, видимость, производимая действием (по терминологии Т. Майера – Handlungsschein; мы будем называть это «акционистской видимостью», по аналогии с известным термином «акционизм»), – это нечто иное, чем просто кажущееся, мнимое действие
27
[Scheinhandlung]. Действие, которое производит эту видимость, вполне реально, но его фактическое значение существенно отличается от его кажущегося смысла. Типичный пример такой акционистской видимости – министр, который посещает образцовую школу, стремясь символически компенсировать в глазах миллионов телезрителей убогую образовательную политику. Вместе с тем видимость может порождаться не только действиями, но и словами (как действиями). Майер называет это когнитивной видимостью и приводит в качестве примера искусственную поляризацию электората, производимую при помощи ярких метафор, вообще любых слов-символов («Социализм или свобода!», «Социализм или смерть!») [Meyer, 1992, S. 40–41]. Причем когнитивная видимость порождается не только речевыми символами, но и символа- ми-образами (примером могут служить предвыборные фотографии кандидата с разными категориями населения: бизнесменами, спортсменами, пенсионерами и пр.).
В отличие от старых политических идеологий, символическое инсценирование политики вводит в заблуждение не утверждая, но показывая. В этом – секрет его манипулятивной эффективности.
Майер подчеркивает, что символы, в отличие от других знаков, характеризуются многозначностью и семантической динамикой. То, какая функция и какое значение конкретного политического символа должны быть задействованы в данной ситуации, зависит от воли, интересов и эмоциональных потребностей политических субъектов. В результате получается сложная дифференцированная картина символических политических актов.
Немецкий политолог предлагает различать символическую политику «сверху» и «снизу». Первую он определяет как «циничную форму коммуникативного управления посредством технического производства перцептивных иллюзий» [Meyer, 1992, S. 178]. Это управление эксплуатирует (в эгоистических интересах власти) способность символа отсылать к несуществующим или отсутствующим предметам. Символическая же политика снизу (например, символическое нарушение норм в случае актов гражданского неповиновения), разделяя природу видимости, разоблачает как раз то, что призвана скрыть символическая политика сверху. Это Майер называет «классическим различием между манипуляцией и просвещением» [Meyer, 1992, S. 63].
Символическое инсценирование политики означает ее специфическую эстетизацию, которая проявляется в доминировании визуального начала, «логики» образного развлечения над устным и
28
письменным словом, шумного медийного монолога – над пониманием посредством диалога. Майер усматривает прямую связь между эстетизацией политики и политическим отчуждением. Отчуждение, по его мнению, является не «туманной категорией из репертуара романтических политических иллюзий» [Meyer 1994, S. 154], но реальной общественной ситуацией, в которой людям кажется невозможной рациональная оценка политических событий и, тем более, осмысленное в них участие. Символическая политика есть важный момент этого отчуждения, так как посредством ее эстетики производится иллюзия близкой причастности к центрам политической власти. А это освобождает «гражданина зрителя» от поиска реального участия в политике, личного влияния на полити-
ческий процесс [Meyer, 1994, S. 143].
Эстетизация политики приводит, по словам Майера, к «трансформации политического», которую он в своей книге с аналогичным названием характеризует как «изгнание политического» [Meyer, 1994, S. 130]. Речь идет о том, что рациональное понимание, критический дискурс систематически вытесняются из публичных сфер общественной жизни и заменяются инсценированными образами. Это ведет к «ползучему институциональному изменению» рациональной демократической системы. Примечательно, что и Сарцинелли называет тезис Майера о трансформации политического «интересной гипотезой» [Sarcinelli, 1998 b, S. 14].
ТрактовкаТ. Майером символической политики как «стратегии коммуникации, продуманной с позиций военной науки», как «антикультуры систематического притворства» [Meyer, 1992, S. 190] является, по мнению ряда авторов, излишним преувеличением ее реальных негативных аспектов. Так, А. Дёрнер, соглашаясь с тезисом о том, что символическая политика часто проявляется как своего рода политическое плацебо, сразу же оговаривается, что это– хотя и важный, но отнюдь не единственный аспект политико-символических актов. Кчислу последних, по мнению Дёрнера, относятся не только сознательно инсценированные акты, рассчитанные на публику, но и собственно «политический бизнес», в том числе– закулисные переговоры с глазу на глаз. Дёрнер считает вводимую Майером дихотомию символической политики «сверху» и «снизу», равно как и его тезис о символической политике как угрозе рациональной политической культуре, проявленииями «социального романтизма» и видит в них следствие майеровской критики системной теории, критики, которая, как представляется Дёрнеру, уступает даже аргументации раннего Хабермаса [Dörner, 1996, S. 23–24].
29
На наш взгляд, было бы неправильно сводить предложенное Майером понятие «видимости», как и всю его концепцию символической политики, к простому противопоставлению сущности и видимости, реальности и симулякра. Уже в «Инсценировании видимости» (1992) Т. Майер подчеркивает, что символическая выразительность есть «законное и часто незаменимое средство политики» [Meyer, 1994, S. 140]. В последующих своих публикациях он дает более дифференцированную оценку политико-символи- ческих актов. Предложенную им в 1992 г. трактовку медийного инсценирования политики как «антидискурса», а симбиоза СМИ и политиков – как «системы организованной безответственности» [Meyer, 1992, S. 110], еще можно, с некоторой натяжкой, рассматривать как реминисценцию на тему романтического антикапитализма гегельянско-марксистского образца. Однако в более поздних работах Майер признавал, что символическое инсценирование может выступать способом проявления подлинности, т.е. быть «рациональным» [Meyer, 1999, S. 169]. Хотя логика политического и деформируется под воздействием фактора медийного инсценирования,
она не перестает существовать [Meyer, Kampmann, 1998, S. 66].
По нашему мнению, тезис Майера о символической политике как угрозе для рационального концепта политики справедлив, хотя и требует уточнения. Дело в том, что политико-символи- ческие стратегии берут на вооружение или сознательно производят мифы, ритуалы и культы, которые, интегрируя общество, одновременно создают риск иррационализации (мистификации) политического дискурса. По этой же причине символическая политика может быть эффективнее традиционной пропаганды как стремления предложить людям определенные идеи, т.е. изложить им «истину» агитационно-просветительским способом. Символические политические акты, напротив, «воспитывают» массу суггестивными средствами, зачастую без аргументов и даже без слов.
Дифференцированный концепт символической политики, который Т. Майер развивает в более поздних своих публикациях, двигаясь в направлении модели «политического театра», не перестает быть критическим концептом. Немецкий политолог продолжает ставить вопросы о социальной рациональности и моральной ответственности политико-символических стратегий. По нашему мнению, такая постановка вопроса представляется вполне уместной в обществах, которые страдают от острых социальных и идентификационных проблем (Россия в этом смысле – типичный случай). Символическая политика часто используется здесь в ущерб
30