Материал: Малинова О.Ю. Символическая политика. Выпуск 1. Конструирование представлений о прошлом как властный ресурс

Мисюров Д.А. Политическая символика: между идеологией и рекламой // По-

лис. – М., 1999. – № 1. – С. 168–174.

Поцелуев С.П. Символическая политика как инсценирование и эстетизация //

Полис. – М., 1999. – № 5. – С. 62–76.

Публичное пространство, гражданское общество и власть: опыт развития и взаимодействия/ Подред. А.Ю. Сунгурова идр. – М.: РАПН; РОССПЭН, 2008. – 422 с. Birkland T.A. An introduction to the policy process: theories, concepts and models of

public policy making. – 2nd ed. – N.Y.: M.E. Sharp, 2005. – 297 p.

Blumer H. Symbolic interactionism: perspective and method. – Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1969. – X, 208 p.

Brysk A. «Hearts and minds»: bringing symbolic politics back in // Polity. – Basingstoke, 1995. – Vol. 27, № 4. – P. 559–585.

Coakley J. Mobilizing the past: Nationalist images of history // Nationalism and ethnic politics. – Philadelphia, 2007. – Vol. 10, № 4. – P. 531–560.

Cohen J.E. Presidential responsiveness and public policy-making: the public and the policies that presidents choose. – Ann Arbor: Univ. of Michigan press, 1999. – 304 p.

Denzin N.K. Symbolic interactionism and cultural studies. The politics of interpretation. – Oxford, etc.: Blackwell, 1992. – 217 p.

Edelman M. The symbolic uses of politics. – Urbana: Univ. of Illinois press, 1964. – 201 p. Edelman M. Politics as symbolic action. Mass arousal and quiescence. – Chicago:

Markham publishing company, 1971. – 188 p.

Gamson W.A., Stuart D. Media discourse as a symbolic contest: the bomb in political cartoons // Sociological forum. – N.Y., 1992. – Vol. 7, № 1. – P. 55–86.

Harrison S. Four types of symbolic conflict // The journal of Royal anthropological institute. – Chichester etc., 1995. – Vol. 1, № 2. – P. 255–272.

Kaufman S.J. Escaping the symbolic politics trap: reconciliation initiatives and conflict resolution in ethnic wars // Journal of peace research. – L., 2006. – Vol. 43, № 2. – P. 201–218.

Schopflin G. The functions of myth and a taxonomy of myths // Myths and nationhood / Ed. by G. Hosking, G. Schopflin. – N.Y.: Routledge etc., 1997. – P. 19–35.

Tilly C., Goodin R. It depends // The Oxford handbook of contextual political analysis / Ed. by R.E. Goodin and Ch.Tilly. – Oxford: Oxford univ. press, 2006. – P. 3–32.

Schneider A.L., Ingram H. Social constructions in the study of public policy // Handbook of constructionist research / Ed. by Holstein J.A., Gubruim J.F. – N.Y.: The Guilford press, 2008. – P. 189–211.

О.Ю. Малинова

16

ТЕОРИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ АНАЛИЗА СИМВОЛИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ

С.П. Поцелуев

«СИМВОЛИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА»: К ИСТОРИИ КОНЦЕПТА1

Хотя феномен символической политики так же стар, как и сама политика, его систематическое изучение началось сравнительно недавно, примерно в середине прошлого века. Между тем это достаточный срок, чтобы говорить об истории соответствующего концепта. В настоящей статье мы опишем ряд важных подходов к исследованию символической политики, как они наметились за последние десятилетия в политологии и смежных с нею науках.

М. Эдельман: Символический акт как предмет политического анализа

Вряд ли будет преувеличением сказать, что концептуальную основу для современного исследования символической политики заложили книги известного американского политолога Мюррея Эдельмана. В символических политических актах2 он видел амбивалентный по своей природе феномен. С одной стороны, Эдельман трактует символические акции как позитивные антропологические константы, как необходимое и ничем не заменимое средство политической организации и управления. С другой же стороны, он

1Статья подготовлена при поддержке Германской службы академических обменов (DAAD).

2Здесь и далее мы будем употреблять выражения «символический акт» и «символическое действие» как синонимы.

17

подчеркивает их негативные аспекты, из-за которых политическое как таковое подменяется игрой в политику, квазитеатральным зрелищем как индикатором социального отчуждения.

Концепция Эдельмана опиралась на наработки политических психологов (в частности, Г. Лассуэлла), на социально-антро- пологические, психологические и философские подходы к исследованию символических форм (Э. Кассирер, Б. Малиновский, Дж.Г. Мид, Э. Сепир, К. Лоренц и др.), на теорию информации А. Моля и теорию масс-медиа М. Маклюэна. Она имела несколько левую окраску в духе «критики идеологии».

Предметом анализа у М. Эдельмана выступает «символический аспект политики» или «символические формы в политическом процессе», точнее, «воздействие символических функций на поведение элит и масс» [Edelman, 1991, S. 1, 4]. Соответственно, в своем исследовании американский ученый отталкивается от дихотомической модели политики. Он проводит различие между политикой как «парадом абстрактных символов» или «зрительским спортом», предназначенным для массовой общественности, с одной стороны, политической деятельностью организованных групп, преследующих свои специфические интересы – с другой.

По мысли Эдельмана, символы выполняют амбивалентную функцию: «Человек создает себе политические символы, которые либо стимулируют и поддерживают его, либо заманивают в ловушку заблуждения» [Edelman, 1991, S. 1]. При этом речь идет не столько об отдельных символах (гербах, гимнах, именах, мифических образах и т.п.), сколько о действии как символе. В своем анализе политической коммуникации М. Эдельман использует понятие «символический акт», предложенное шведским социологом У. Химмельштрандом, не без влияния со стороны известной теории «речевых актов». Химмельштранд определяет символические акты как «действия, направленные исключительно на символы, причем зачастую – вне связи с их предметными и понятийны-

ми референтами» [Himmelstrand, 1960, p. 43].

Концепт символических политических актов основывается у Эдельмана на прагматической трактовке языка, который американский политолог понимает скорее как форму политического действия, нежели как способ описания политики. «В этом смысле язык, события, и самооценки суть часть одного и того же дела, и они взаимно детерминируют свои значения» [Edelman, 1977, p. 4]. То, что мы воспринимаем как политическое событие, есть зачастую лишь символическая конструкция (спектакль), ибо для массы

18

недоступно прямое наблюдение реальных политических процессов, тем более, непосредственный контроль над ними. С опорой на труды Э. Сепира и Н. Гудмана, М. Эдельман подчеркивает особую «густоту» символов политического спектакля. В отличие от обычных референтных знаков, «сгущающие символы» (или «знакиконденсаты») политической коммуникации возбуждают массовые эмоции и объединяют их в одно символическое событие (акт).

Почему символические акты могут быть политически эффективными? М. Эдельман исходит из того, что большинство людей склонны мыслить стереотипами, персонализировать и символически упрощать реальность – это помогает им справляться со сложными социальными ситуациями. Неопределенность политических сигналов стимулирует страх перед экзистенциальными угрозами. «Упорядочивающие» интерпретации реальности возникают в результате взаимного согласия относительно значимых символов. Следуя концепции информации А. Моля, Эдельман понимает этот процесс как когнитивную селекцию, а сами символы – как способ смысловой организации репертуара представле-

ний [Edelman, 1990, S. 95].

Опираясь на символический интеракционизм Дж.Г. Мида, Эдельман утверждал, что действенность политической символики следует объяснять не тем, насколько она помогает политической элите манипулировать населением и мошенничать, а тем, в какой мере она способствует признанию массой существующего политического порядка – в частности, за счет «взаимного принятия (на себя) ролей» (mutual role-taking). Политические символы становятся эффективными благодаря вживанию в «социальную текстуру» (Б. Малиновский). «Главные ключи к символической силе правительственных действий находятся в повседневной общественной и частной деятельности, а не в экзотических и церемониальных актах государства» [Edelman, 1990, S. 17]. Именно благодаря «работающим» символам становятся возможными идентификация и стабильная идентичность в политике.

Дихотомической модели политических действий соответствует фундаментальная дихотомия массового мышления, в силу которой для зрителей политической «драмы» каждое политическое событие означает либо угрозу, несущую страх, либо умиротворение, вселяющее надежду. Отсюда вытекает важное прагматическое следствие: людей можно выводить из себя или, напротив, успокаивать исключительно благодаря символическим актам, т.е. не путем удовлетворения важнейших потребностей и требований

19

граждан или, напротив, их игнорирования, но путем изменения их требований и ожиданий [Edelman, 1990, S. 18].

Немецкий политолог А. Дёрнер упрекает эдельмановский подход к символической политике в жестком противопоставлении «сцены» и «закулисья», реальности и иллюзии в политическом процессе [см.: Dörner, 1996, S. 25]. По нашему мнению, А. Дёрнер существенно упрощает при этом понимание Эдельманом символических актов, стремясь подчеркнуть прагматические аспекты собственного концепта символической политики. Оценка политикосимволических1 актов в духе критики идеологии вовсе не создает у Эдельмана ту «проблему дихотомического сценария», о которой пишет Дёрнер. В этой связи американский политолог высказывается недвусмысленно: «Хотя правительственные учреждения прилагают немало усилий к тому, чтобы манипулировать мнением массы, не это является главным предметом нашего интереса. Намного важнее для нас та мобилизация мнений, как массы, так и элиты, которая возникает из привязанности к одним и тем же сим-

волам» [Edelman, 1990, S. 21].

В отличие от Дёрнера и других авторов, подчеркивающих консервативно-прагматическую роль символической политики, Эдельман указывает на ее классово-конфликтную подоплеку. Распределение власти в обществе не есть нечто «самоочевидное», оно всегда является более или менее признанным результатом постоянной борьбы интересов и меняющегося баланса сил между различными социальными группами, но прежде всего – между группировками внутри политической элиты. Символическая политика, которой власти систематически занимаются, помогает им не только достичь, но и в долгосрочной перспективе гарантировать свои групповые выгоды и привилегии. С другой стороны, символы привлекают к себе внимание массы и, таким образом, отвлекают ее от конфликта интересов внутри элит. Символы «так фильтруют для общественности частные тактики, что те не вызывают негодования, протеста и сопротивления, но молчаливо переносятся или даже принимаются в качестве законных» [Edelman, 1990, S. 44].

Как отмечает американский политолог Х. Паунс, эдельмановский концепт символической политики стал в свое время вызовом по отношению к «плюралистической исследовательской програм-

1 Здесь и далее мы будем употреблять выражение «политико-символи- ческий» как производное от термина «символическая политика».

20