«Машина власти» или легализация техники
И.А. Исаев
Аннотация
Статья посвящена сложным и многоаспектным отношениям, возникающим в области государственного управления, символическим воплощением которых является «машина власти». Существует давняя традиция, в основе которой лежит аналогия между машинным механизмом и человеческими социальными структурами. С эпохи абсолютист ских государств и промышленной революции эти аналогии были перенесены на особую соци ально-организационную структуру, которой является «бюрократия». Особое место в ней занимают техника управления, технологии властвования и организационно-технические нормы, что придает бюрократии образ скорее технической конструкции, чем человеческого коллектива. Вместе с тем жесткая нормированность деятельности этой структуры, ос нованная на системе норм, предписаний и кодификаций, делает бюрократическую структу ру проницаемой для механизмов правового регулирования. В историческом плане «машина власти» демонстрирует свою приспосабливаемость к самым разным политическим, эко номическим и правовым контекстам, демонстрируя свою техническую «нейтральность».
Ключевые слова: власть, право, закон, норма, организация, структура, техника, техно логия, машина, аппарат, бюрократия, диктатура, демократия, абсолютизм, монархия, легальность, легитимность, законность, справедливость, нейтральность, идеология, объективность, субъективность.
Abstract
"RULING MACHINE" OR LEGALIZATION OF TECHNOLOGY
ISAEV Igor Andreevich, Doctor of Law, Professor, Head of the Department of History of State and Law of the Kutafin Moscow State Law University (MSAL)
The paper is devoted to complex and multifaceted relations arising in the field of public administration, the symbolic embodiment of which is the “ruling machine". There is a long tradition based on the analogy between the machine mechanism and human social structures. Since the era of the absolutist states and the industrial revolution, these analogies have been transferred to a special social and organizational structure, which is “bureaucracy". A special place is occupied by the technique of management, technology of domination and organizational and technical standards, which gives the bureaucracy an image of a technical structure rather than a human team. At the same time, the strict regulation of this structure, based on a system of norms, regulations and codifications, makes the bureaucratic structure permeable to the mechanisms of legal regulation. Historically, the “ruling machine" has demonstrated its adaptability to a variety of political, economic and legal contexts, demonstrating its technical “neutrality".
Keywords: power, law, laws, norm, organization, structure, technique, technology, machine, apparatus, bureaucracy, dictatorship, democracy, absolutism, monarchy, legality, legitimacy, justice, neutrality, ideology, objectivity, subjectivity.
Миф машины
В исторической перспективе гештальдт «чело века-машины» появляется значительно позже монструозного образа мегамашины или «маши ны власти». Ламетри в XVIII в. опоздал со своим символом на несколько столетий: гигантская «машина власти» уже эффективно работала в обществах Древнего Египта и Месопотамии.
Состоявшая преимущественно из человече ских конструируемых элементов, эта «машина» уже продемонстрировала свое откровенно не гуманное отношение к индивиду, будучи пре зентацией некоего метафизического целого. Но и назвать ее чисто социальной можно было лишь с известными оговорками, значительная часть ее элементов были сугубо механически ми, т. е. нейтральными по отношению к соци альным целям и ценностям: такая откровенная бездуховность обеспечивала машине большую эффективность в работе.
Открытие или изобретение этой «первичной машины» сразу и в качестве мифа, и в качестве действующего установления, как представляется, создало самую раннюю модель для всех позднейших сложных машин, когда при их кон струировании акцент стал смещаться с челове ческих рабочих звеньев на более надежные ме ханические элементы. Но эта гигантская машина так и оставалась неназванной вплоть до нашей эпохи, когда появился гораздо более мощный и современный аналогичный тип, использую щий целое множество вспомогательных машин. При сочетании разных компонентов -- политиче ских, хозяйственных, военных, бюрократических, царских -- в мире рождалась некая мегамашина власти, незримо действующая и эффективная Мамфорд Я. Миф машины. М., 2001. С. 249, 253..
В машине человек, сам бывший частью природы, увидел собственное продолжение. Предполагалось, что заданные решения, кото рые недоступны ему, сможет выполнять маши на, которая должна была стать не более чем подобием человека, одной из его функций. Последующее развитие технических средств, ставшее особенно интенсивным в Новое вре мя, изменит представление о технике. Тогда впервые родится довольно опасное мнение о ее автономии и независимости от человека. (Характерно, что это мнение появится одновре менно с юридическим понятием суверените та как ничем не ограниченной власти. На этом фоне техника приобретает свою определенную субъективность и субъектность, что будет иметь в будущем весьма важные последствия.)
Голем и Франкенштейн стремились быть по хожими на человека, сами оставаясь механиз мами, приблизить неживую материю к живому организму. Левиафан Гоббса и «Большой чело век» Сведенборга уже превращали человече скую совокупность в подобие машины. Миф ма шины настойчиво предлагал человечеству более совершенную альтернативу развития. При этом власть над природой незаметно переходила от самого человека к его могучему помощнику.
Решительный поворот в истории «высшей жизни техники» (О. Шпенглер) наступает тогда, когда «установление природы (чтобы затем ру ководствоваться этим) переходит в укрепление, через которое она сознательно применяется»; этим самым техника в известном смысле ста новится самодержавною, и инстинктивный древний опыт переходит в основное знание, ко торое уже достаточно ясно «осознается». Рож дается образ современного волшебника -- та самая «распределительная доска с ее рычагами и обозначениями», которая становится симво лом человеческой техники вообще. Настоящий символ изобретательской культуры, рожден ный некогда в монашеских готических кельях, это и есть образ Фауста, который первым на чал «насильственный допрос природы» (Род жер Бэкон) с помощью машины, которая сама чудесным образом превращалась в маленький космос, убедительно демонстрируя происхож дение собственной идеи из религиозной идеи.
Но именно с этого момента машина стала восприниматься и как дело рук дьявола, что вскоре станет постоянным ощущением истин ной веры Шпенглер О. Деньги и машина // Пессимизм? М., 2003. С. 99, 103--104.. (И нужно заметить, что разработка автоматических источников власти была одной из важнейших заслуг того самого средневеко вого монашества, особенно бенедиктинцев. Но известен также и эпизод из жизни Фомы Аквин ского, который «разрушил своим посохом ро бота», изготовленного его другом Альбертом Великим, алхимиком и ученым.)
Этико-религиозная окраска мифа машины определялась духом эпохи. В мир, наряду со зловещими фигурами традиционных демонов и чудовищ, вошел еще один загадочный и, как стало казаться, опасный персонаж. Очень скоро он был включен в этот враждебный человеку пантеон и вместе с тем категорически отделял ся от сути человеческого как одухотворенной субстанции. Машина оставалась инструментом, но внутри нее уже проглядывал «демон из ма шины», существо, которое уже не было доступ но человеческому разумению. Для него суще ствовал лишь собственный закон, отличный от человеческого: миф машины приобретал черты собственной религиозности.
Платон и Прокл еще верили, что матема тические конструкции, составляющие основу любой машинной техники, значительно ближе к миру подлинному, более совершенны и более устойчивы, чем текущие образы чувственного и природного мифа, и все же при том не полно стью свободны от материальности, что и позво ляет строить на их основе миф, но миф более правдоподобный, более адекватный реалиям подлинного мира: подлинная математика для них -- это математический миф См.: Шапошников В. А. Математическая мифология // Социокультурная философия математики. СПб., 1999. С. 142--143..
Алхимическая машинерия с ее агрессивным преобразованием материи также внесла свой вклад в миф о господстве технологий. Сменив шая ее наука Нового времени рационализиро вала концепцию технической власти, подведя под нее математические аргументы, однако так и не смогла окончательно избавиться от магических и мистических ее аспектов. Этим воспользовался политический романтизм, придавший иррациональным элементам вла сти особую значимость и увидевший в техни ке непознаваемые и закрытые черты, так и не прочитанные Ренессансом и Просвещением. Гофмановские механизмы и Песочный чело век в своем угрожающем человеку поведении стали предупреждением прогрессивному акту- ализму начинающейся промышленной эпохи.
Эрнст Юнгер заметил: технизация важней ших сфер жизни в XX в. может считаться за вершенной. Развитие техники уже прошло три фазы. «Первая была титанической, она заклю чалась в построении мифа машины, вторая -- рациональной и вела к полной автоматизации. А третья -- магическая, наделившая автоматы разумом и чувствами. Техника принимает фан тастический характер: она становится гомоген ной желаниям. К механическому ритму здесь присоединяется лирика» Юнгер Э. Гелиополис // Утопия и антиутопия XX века. М., 1992. С. 504..
Механизации мира мог быть противопо ставлен только дух. Машина же была лишена его. Человек же, обладающий интуицией и по этическим даром восприятия природы, все еще был способен подняться над механикой, при этом не утрачивая, а только совершенствуя соб ственный разум. Новалис утверждал: жизнь бо гов есть сама математика. Но чистая математи ка -- это религия. В Европе же она выродилась в сплошную технику. Однако не ученому и соз данной им технике дано овладевать миром, но поэту, способному расслышать современный ритм мироздания. Истинная математика -- это та математика, которая позволяет нам уловить этот скрытый ритм. «Всякий метод есть ритм: если кто овладел ритмом мира, это значит, он овладел миром. Алгебра -- это поэзия» Новалис. Фрагменты. СПб., 1995. С. 152--153.. Ро мантический интуитивизм не мог смириться с механистичностью мира, он искал ей поэти ческую замену.
Технические тенденции Ренессанса и Про свещения составили такую же часть традиции, как и антитенденции романтизма и экзистен циализма. В этой связи современная техни ка выступает как «секуляризованная версия средневековой структуры мира». Но «это уже больше не христианский богочеловек, а некий киборг -- фиктивная комбинация компьютера и мозга». Киборг же представляет собой уподо бление не чему иному, как машине. Но в более широкой перспективе сама мифологическая структура человеческого понимания релевант на такому пониманию: «В нашем секуляризо ванном обществе техника во многих отношени ях выступила характеристикой сакрального или дьявольского и... была наделена мифической функцией: она стала предметом безгранич ного поклонения или абсолютного запрета» См.: Рапп Ф. Философия техники: обзор // Философия техники в ФРГ. М., 1989. С. 51. (М. Элиаде).
Вновь воля к власти становится определяю щей силой, стоящей за всеми потребностями и проблемами, которые мы создаем, но сама техническая воля к власти могла бы быть ин терпретирована совершенно по-разному в за висимости от исторической ситуации. Этиче ская интерпретация техники, ее связанность со злом или добром, механическая обращенность к неизбывному дуализму должны были вызвать неизбежный конфликт техники и ее создателя. Подозрительность сменялась враждебностью. Человек стал делать первые попытки остано вить развитие техники. Машина власти пере живала внутренний кризис.
В начале XIX в. феноменом антимашинного протеста стали движения разрушителей ма шин. Рабочие увидели в машине конкурента. Романтическая враждебность к процессам рас колдовывания мира и рационализации жизни дополнила эти движения интеллектуальным элементом. Еще руссоистская традиция пыта лась представить технику с помощью метафоры о господине и рабе: в этой паре технике еще от водилась роль орудия.
В консервативной интерпретации проблемы сама техника уже обретала черты бездушного «господина», а человек -- черты «раба»: он сам становился автоматом, оказавшимся во власти самодвижущихся технических систем, ставших самоцельными. (Отчуждение техники от чело века оказывалось подобным тому, что проис ходило с правовыми учреждениями: будучи результатом человеческой деятельности, они пытаются предстать человеку в форме объек тивности, в которой кажутся самозаконными. По такой аналогии интерпретировался и авто номный технический мир, воспринимаемый как акт отчуждения.)
В XX в. стали выделяться несколько моделей критики техники, согласно которым техника спонтанно самосовершенствуется (Ф. Г. Юнгер), подчиняя себе подлинно человеческое. В этой модели соединяются критика рационализации, иррацирналистики и массовый эманации;тех нический мир выступает здесь как «судьба», которую еще предстоит осилить (О. Шпенглер), отчуждаемая техника формирует технократию, не подчиненную человеческим целям. Техни ка вырастает в особый опасный для человека мир, на стадии аномального и компьютерно го развития становящийся уже неотвратимой угрозой См.: Зиферле Р. П. Исторические этапы критики техники // Философия техники в ФРГ. С. 266--269.. (Сторонники идеи прогресса из об ласти искусств (итальянские футуристы, со ветские авангардисты) в своих политических предпочтениях, явно склонявшихся в сторону авторитаристских ценностей, формировали на стоящий культ машины: «вместо сердца -- пла менный мотор».)
Льюис Мамфорд пишет: «Первоначальный миф машины некогда отразил причудливые надежны и желания, которые с лихвой испол нились уже в нашу эпоху». В то же время он налагал суровые ограничения и принуждал к жестокому рабству, и эти обстоятельства... еще и сегодня угрожают человечеству «куда более гибельными последствиями, чем в эпо ху пирамид».
Энергия, ставшая доступной благодаря «ма шине царской власти», расширила свои про странственно-временные измерения и пре образовала земной ландшафт, строгие линии которого и геометрические формы несли од новременно отпечаток космического порядка и несгибаемой человеческой воли Мамфорд Л. Указ. соч. С. 250--251.. Промыш ленная революция начала свой процесс преоб разования мира, вторгаясь в экономические, социальные, политические структуры. Человек заметил, что и сам он стал изменяться под ее воздействием, а машина выходит из его под чинения.
Машины теперь уже выражали и определя ли себя на фоне хаоса органической природы мира, законы и пределы которого они одно временно использовали и преодолевали по средством контроля, управления и скорости. «Вектор технологического развития выполняет героический нарратив власти, переплетение се тей, ткань из предсказуемых и полуавтономных нитей. Сеть -- это матрица, лоно, мать-материя, которая все порождает». И «несмотря на его биологические корни, само это слово обозна чает множество технологических инструментов и практик» Дэвис Э. Технополис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху. Екатеринбург, 2017. С. 453. Шпенглер О. Человек и техника // Антология. Логика культуры. СПб., 2009. С. 504..