Во всем, касающемся сферы нравственной жизни, мы неизбежно придем к заключениям поверхностным и ложным, если не будем постоянно держать в центре внимания те особые обстоятельства, которые отличают жизнь данного человека [Там же] <...> the truth, that moral judgments must remain false and hollow, unless they are checked and enlightened by a perpetual reference to the special circumstances that mark the individual lot [1. Т. 2. С. 316]..
Год, когда Толстой, вероятно, познакомился с «Мельницей на Флоссе», 1860-й, был знаковым для писателя: именно к этому периоду относится появление замысла будущего романа-эпопеи «Война и мир». В марте 1861 г. в письме к А.И. Герцену Толстой сообщает, что «затеял месяца 4 тому назад роман, героем которого должен быть возвращающийся декабрист» (60, 374) Здесь и далее ссылки на Полное собрание сочинений Л.Н. Толстого [4] даются в тексте в круглых скобках, где первая цифра обозначает номер тома, вторая - страницу.. Хотя концепция произведения значительно изменилась впоследствии и активная работа над «Войной и миром» началась только в 1863 г., знакомство Толстого с «Мельницей на Флоссе» и интерес писателя к проблематике романа Элиот дает основание для сопоставления его с «Войной и миром».
Мотив борьбы между смирением и страстью, самоотречением и жаждой земного счастья, долгом и зовом сердца, который Толстой последовательно акцентирует во время чтения «Мельницы на Флоссе», реализуется в «Войне и мире» в трех ключевых образах: Пьера Безухова, княжны Марьи и Наташи Ростовой. То, что составляет суть характера Мэгги Талливер, - горячая, страстная натура, глубокая преданность родным и своим собственным нравственным законам, а также постоянная саморефлексия - оказывается рассредоточено в этих толстовских образах. Первый из них - это, конечно, Наташа Ростова - непосредственная, искренняя, живая, неспособная удержаться в каких-то границах. Второй - княжна Марья как воплощение самоотречения и смирения, под которым, однако, скрывается жажда земного счастья. И третий - Пьер Безухов, искренний, немного наивный герой с добрым сердцем, который после череды ошибок и заблуждений мучительно ищет путь самосовершенствования.
Сопоставить образы Мэгги и Пьера представляется особенно любопытным, поскольку их истории содержат общий сюжетный элемент: прозрение и обращение к новой духовной доктрине в мучительный период кризиса. После дуэли с Долоховым герой Толстого разочарован в своей прежней жизни, остро ощущает ее бессмысленность и пустоту. Сидя на станции по дороге из Москвы в Петербург, он перебирает в уме одни и те же вопросы: «Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть?» (10, 65). Его главное чувство в этот момент - отвращение: «...все в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным» (10, 66).
В похожем состоянии находится и Мэгги после разорения отца, когда для нее наступил период «унылого, беспросветного однообразия» [3. С. 333], «не сулящего ничего впереди» [Там же. С. 332]. В один из таких дней героиня находилась «в еще более угнетенном состоянии, чем обычно» [3. С. 339], ее «сильнее томили одиночество и жажда радости» [Там же. С. 345], острее мучил «духовный голод» [Там же. С. 333]: «она хотела найти ключ, который помог бы ей понять, а поняв, легче перенести то тяжкое бремя, что легло на ее юную душу. Если бы ей были преподаны “истинные знания и мудрость, ведомые великим мужам”, она бы сумела, наверно, познать тайны бытия!» [Там же. С. 346].
Очевидно, что оба героя уже внутренне готовы к постижению некой истины, которая пролила бы свет на смысл их существования. В этом состоянии острого духовного голода любое серьезное внушение может явиться для них откровением. Для Пьера таким откровением становится встреча с одним из руководителей масонского ордена, для Мэгги - визит давнего друга их семьи Боба Джейкина с «пачкой книжек, перевязанных бечевкой» [Там же. С. 340]. И вслед за этим в руках героев оказывается одна и та же книга, которая подкрепляет новые убеждения Пьера и полностью переворачивает сознание Мэгги Талливер. Эта книга - «О подражании Христу» Фомы Кемпийского (Томаса Хемеркена), немецкого католического монаха и писателя, созданная примерно в 1427 г.
Необходимо отметить, что в одинаковой сюжетной ситуации Элиот и Толстой все-таки по-разному расставляют акценты в отношении того, что стало главной причиной «обращения» героев. Для Пьера решающую роль играет разговор с Осипом Баздеевым, который хорошо понимает, что происходит в душе у Пьера, и прямо указывает на путь его «исцеления»: «Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны» (10, 69), «помощь дается токмо от Бога» (10, 72). И уже вслед за этим потрясенный Пьер, приехав в Петербург, «стал целые дни проводить за чтением Фомы Кемпийского, книги, которая неизвестно кем была доставлена ему» (10, 73).
Новая жизнь Мэгги, напротив, начинается именно с чтения «О подражании Христу» - «старой, необычайно толстой книжки» с пометами неизвестного читателя: «...на многих страницах уголки были загнуты, и чья-то рука, давно обретшая вечный покой, жирно подчеркнула отдельные фразы чернилами, уже выцветшими от времени» [3. С. 349]. В лице этого прежнего владельца издания Мэгги также обретает учителя: читать она начинает именно эти «места, отмеченные спокойной рукой» [Там же]. Элиот изображает здесь своеобразный диалог неизвестного наставника и его юной ученицы, поскольку отрывки из книги Фомы Кемпийского, выделенные им, приводятся в тексте романа, перемежаясь с описанием психологической реакции героини. В двух объемных цитатах Элиот передает разрозненные, но точные фрагменты из религиозного труда, которые в совокупности образуют своего рода реферат, краткое изложение ключевых идей автора «О подражании Христу».
Этот безмолвный диалог героини и ее «наставника» весьма близок беседе Пьера с Осипом Баздеевым. В обоих «поучениях», которые получают герои, можно обнаружить одинаковые акценты. Так, с самого начала и «учитель» Мэгги, и «благодетель» Пьера угадывают недовольство молодых людей своей жизнью и указывают, что причина его - себялюбие и забвение истинных ценностей.
|
«Мельница на Флоссе» |
«Война и мир» |
|
|
Знай, что, возлюбя самого себя, сам себя наипаче всего уязвляешь... Ежели алчешь ты того либо иного, ежели туда либо сюда влечешься, дабы желание свое исполнить и вкусить усладу, ты не обрящешь покоя, не избавишься от тревоги: всегда чего-то будет тебе недоставать, всюду что-то будет тебе помехой. <.> От сего греха, от того, что человек чрезмерно самого себя любит, едва ли не все проистекает, что тебе надобно преодолеть. [3. С. 349350]. |
- Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованны, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли вы собой и своей жизнью? - Нет, я ненавижу свою жизнь, - сморщась проговорил Пьер (10, 71). |
В процитированной реплике Баздеева присутствует и еще одна весьма важная идея Фомы Кемпийского, многократно повторяющаяся в его книге «О подражании Христу»: умом, знанием и ученостью невозможно достичь мира в душе. «Он не постигается умом»; «высшая мудрость основана не на одном разуме» (10, 70), - последовательно указывает Пьеру его наставник. Та же мысль из книги «О подражании Христу» процитирована и в романе Элиот: «И ежели он [человек] достигнет всего знания, он еще далек от цели» [3. С. 351]. Показательно, что схожее рассуждение Фомы Кемпийского Толстой поместит позже в сборник мудрых мыслей «На каждый день» (1906-1910): «Лучше овладеть с смирением малой долей здравого смысла, чем с самодовольством величайшими сокровищами наук. Нет ничего дурного в учености, и всякое знание чего бы то ни было приятно само по себе, но добрая совесть и добродетельная жизнь всегда должны быть поставлены впереди знаний» (43, 98).
Одинаково акцентируется в текстах обоих «поучений» и необходимость вспомнить о страданиях других людей. Правда, Толстой, в отличие от Фомы Кемпийского, персонифицирует этих «других», упоминая в речи Баздеева о тяжелом труде крепостных крестьян Пьера. Тем не менее в обоих случаях героев побуждают забыть о собственных муках и обратить свой взор вовне.
|
«Мельница на Флоссе» |
«Война и мир» |
|
|
«Страдания твои ничто рядом со страданиями тех, кому выпало страдать так много, кто так сильно искушаем был, кому причиняли столь нестерпимые мучения, кого подвергали всяческим испытаниям. Посему должно тебе вспомнить о более тяжких мытарствах других, дабы легче тебе было вынести не столь тяжкие страдания, выпавшие на твою долю» [3. С. 350]. |
- <.> Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтоб вести распутную жизнь. Вот что вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет (10, 71) |
И наконец, главный пафос обоих наставлений - необходимость отречься от своих желаний, обратиться к Богу и смиренно трудиться над познанием его истин.
|
«Мельница на Флоссе» |
«Война и мир» |
|
|
«И внизу и вверху, по какому пути ты ни пойдешь, всюду ожидают тебя испытания и всюду терпение иметь должно, ежели ты ищешь мира души и вечного венца. Ежели жаждешь ты высоты достигнуть, должно тебе преисполниться мужества и с корнем исторгнуть из сердца своего и истребить всю таящуюся там чрезмерную любовь к самому себе и ко всем земным благам. . И когда зло это превозможешь и подчинишь себе, наступит от того мир великий и спокойствие...» [3. С. 349-350]. |
- Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. <.> Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу. <.> . Необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека. нужно верить и совершенствоваться. <.> Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость (10, 69-71) |
Интересно, что речь Осипа Баздеева даже стилистически схожа с текстом книги «О подражании Христу». Труд Фомы Кемпийского, композиционно напоминающий Библию (главы с названиями, относительно короткие пронумерованные параграфы), в то же время изобилует вопросами и восклицаниями, обращенными прямо к читателю: «Что ты здесь вокруг озираешься? не здесь тебе место упокоения. В небесных должно быть жилище твое, и точно страннику в пути надо тебе смотреть на все, что видишь. Все проходит, и ты со всем вместе проходишь. Берегись, не останавливайся: прилепишься и погибнешь! Ко Всевышнему да будет помышление твое, и молитва твоя да восходит ко Христу непрестанно» [5. С. 62]. Очевидно, что эта эмоциональность и своеобразная интимность в обращении к своему потенциальному ученику вкупе со строгой торжественностью проповеди отражены Толстым и в репликах «одного из известнейших масонов» (10, 72). Особенно отчетливо это проявляется в эпизоде, когда Баздеев неожиданно переходит на «ты» в разговоре с Пьером и отстраненно-вежливое общение с графом Безуховым сменяет страстная риторика религиозного обращения: «Кого ты отрицал? - вдруг сказал он с восторженной строгостью и властью в голосе. - Кто Его выдумал, ежели Его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?..» (10, 69). Следует отметить, что книга Фомы Кемпийского действительно была одной из «настольных» для масонов. Об этом свидетельствует, например, «систематический список особенно рекомендуемых орденскими надзирателями книг» [6], о котором пишет в своей диссертации о масонстве Г.В. Вернадский, известный русский историк начала XX в. Автор труда «О подражании Христу» назван здесь первым в списке «Для мастеров». Книга Фомы Кемпийского была также первой частью «Избранной библиотеки», которую в 1784 г. представитель масонов отвез цесаревичу и будущему императору Павлу Iв надежде, что он согласится возглавить орден. Можно предположить, что сочинение Фомы Кемпийского особо ценилось среди российских «вольных каменщиков» именно за ту силу эмоциональноговоздействия, которой удалось достичь средневековому автору. На это главное качество книги «О подражании Христу» указывает и В.А. Захаров: «...она написана простым языком, говорящим и обращенным непосредственно к чувству читателя» В предисловии к современному изданию книги Фомы Кемпийского В. А. Захаров приводит еще один любопытный исторический факт: в 1810-е гг. перевод труда «О подражании Христу» выполнил не кто иной, как М.М. Сперанский, который актив-но «пользовался ею в практической жизни». В частности, «...с помощью мыслей, выра-женных Фомой Кемпийским, он приводил к православию людей... потерявших всякую надежду» [5. С. 19]. [5. С. 24].
Искренность «учителя», его убежденность в своей правоте подкупает и героев Элиот и Толстого. Оба писателя делают акцент на том, что Мэгги и Пьер воспринимают открывшиеся им истины не столько разумом, сколько чувством. Именно поэтому оказывается схожим психологическое состояние героев в тот момент, когда они осознают, что нашли ответ на вопрос о том, как следует жить.
|
«Мельница на Флоссе» |
«Война и мир» |
|
|
Странный трепет охватил Мэгги, трепет благоговения и страха, словно ее разбудили ночью звуки торжественной музыки, говоря ей о существах, чьи души бодрствуют, в то время, как ее душа погружена в оцепенение. Она читала все дальше и дальше, переходя от одной выцветшей пометки к другой, словно ведомая спокойной рукой, почти не сознавая, что она делает, - ей чудилось, что она слушает чей-то тихий голос... [3. С. 350]. |
Пьер, с замиранием сердца, блестящими глазами глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всей душой верил тому, что говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим, старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своей опущен- ностью и безнадежностью; - но он всей душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни (10, 70). |
Сходство психологических приемов Толстого и Элиот в этих фрагментах выражается в воспроизведении двух одинаковых физических реакций героев. Во-первых, они оба замирают: «странный трепет», охвативший Мэгги, «замирание сердца» и блеск глаз Пьера - показатели переворота, совершающегося внутри героев. Во-вторых, оба обращены в слух и покорно подчиняются воле своих учителей, воспринимая их слова почти интуитивно, - поэтому Пьер «верил, как верят дети, интонациям, убежденности и сердечности» своего наставника.
Особенно интересна метафора «слушания» в отношении Мэгги, которая в реальности читает, т.е. воспринимает новые истины зрительно, - тем не менее «ей чудилось, что она слушает чей-то тихий голос» [3. С. 350]. Более того, слова автора книги уподобляются в ее сознании «звукам торжественной музыки» [Там же] - это почти Божий глас, снизошедший свыше, или церковная литургия, которая свершается для нее одной.