Статья: Между смирением и страстью: Мельница на Флоссе Джордж Элиот и Война и Мир Л.Н. Толстого (по материалам Яснополянской библиотеки)

Немаловажно, что в обоих фрагментах вполне определенно очерчен и духовный облик того, что становится учителем героев, - в случае с Мэгги в этом образе сливаются и автор книги, Фома Кемпийский, и ее прежний владелец. Психологической доминантой обоих становятся спокойствие и уверенность в своей правоте. Это качество также определяет силу воздействия на молодых героев: «спокойствие, твердость и знание своего назначения» Здесь и далее в цитатах, помимо отдельно оговоренного, курсив наш. Баздеева «особенно сильно поражали» Пьера в сравнении с его «опущенностью и безнадежностью» (10, 70).

В «Мельнице на Флоссе» ту же спокойную твердость незримого учителя Мэгги создает целый комплекс мотивов: и «вечный покой» [3. С. 349], уже давно обретенный автором помет; и «жирно» подчеркнутые чернилами фразы, что также свидетельствует об уверенности в их важности; и, наконец, прямое указание на то, что Мэгги читала «места, отмеченные спокойной рукой» [Там же]. В приведенном выше отрывке этот эпитет повторяется: «словно ведомая спокойной рукой» [Там же. С. 350].

Однако если вернуться к содержанию книги Фомы Кемпийского, то можно констатировать то, что герои Толстого и Элиот извлекают из нее разные истины. Пьер, читая «О подражании Христу», «понимал неизведанное еще им наслаждение верить в возможность достижения совершенства и в возможность братской и деятельной любви между людьми, открытую ему Осипом Алексеевичем» (10, 73). Мэгги же «впервые... увидела, что можно иначе посмотреть на исполнение своих желаний, отрешиться от самой себя и взглянуть на свою жизнь как на ничтожную частицу целого» [3. С. 351]. Риторика Фомы Кемпийского устремляет Пьера в общество, к деятельной помощи людям; Мэгги же она приводит лишь к ревностному смирению, не спасая от одиночества: никто из близких не понимает смысла ее крайнего самоуничижения, а реальная попытка помочь семье путем поиска работы приводит к выговору от брата.

Однако в «Войне и мире» есть еще один герой, который читает Фому Кемпийского и воспринимает его учение так же, как Мэгги. Это княжна Марья. Если для героини Элиот религиозное самоотречение и «ревностное и неусыпное» чтение Библии и книги «О подражании Христу» лишь один из этапов развития, то для Марьи Болконской это неотъемлемая и органичная часть внутренней жизни, основа ее мировосприятия. Симптоматично, что эта черта была зафиксирована Толстым в первой же черновой характеристике героини: «старая дева, спасающаяся самоотвержением» (13, 13).

Из окончательного варианта «Войны и мира» факт чтения княжной Фомы Кемпийского был исключен, однако он присутствует в черновике первого тома, а именно в письме Марьи Болконской к Жюли Карагиной. Это письмо, по сути, является первой развернутой характеристикой героини. Комментируя подарок Жюли, книгу «Ключ таинства», княжна выражает свое сомнение в необходимости мистических толкований Библии и добавляет: «Будем читать лучше Апостолов и Евангелие» (9, 114). В черновом варианте Марья Болконская рекомендует Жюли и «другие превосходные книги, чтение которых нам полезно», прибавляя: «Книги эти - ясны, в них пишется только о том, что нам должно знать.» (13, 251). В качестве примера героиня называет «превосходное сочинение преподобного отца Иннокентия Каменщика Перевод имени дан по Полному собранию сочинений Л.Н. Толстого. Вероятнее, правильнее было бы называть автора упоминаемой книги Иннокентий ле Массон (1627-1703, французский священник-картезианец и писатель).», в которое вошли извлечения из ряда религиозных трудов, в том числе - «О подражании Христу». Княжна Марья советует подруге «поискать» его «в книжных лавках Петербурга», в случае успеха «купить тотчас же» и «оставить... у себя» (13, 251).

Появление книги Фомы Кемпийского в круге чтения княжны Марьи было обусловлено, конечно, не одним лишь знакомством Толстого с «Мельницей на Флоссе». Издание «О подражании Христу» (1775 г., на французском языке) хранилось в личной библиотеке матери писателя Марии Николаевны Волконской, которая, как известно, и была прообразом героини «Войны и мира». Как отмечает в своей статье Е.П. Гриценко, отец Марии Николаевны стремился дать ей разностороннее образование, и в числе прочего - «привить М.Н. Волконской интерес к чтению религиознонравственной и духовной литературы, дававшей ответы на вопросы о смысле жизни и назначении человека» [7. С. 57]. Труд Фомы Кемпийского содержался в каталоге яснополянских книг, составленном матерью Толстого в 1811-1813 гг., и входил, по словам Е.П. Гриценко, в число «философских произведений, изучаемых М.Н. Волконской в то время и повлиявших на ее духовное развитие» [Там же. С. 58].

Толстой и сам не раз обращался к книге «О подражании Христу» на протяжении своего творческого пути: он помещает цитаты из произведения Фомы Кемпийского в сборники «Мысли мудрых людей на каждый день» и «Круг чтения»; кроме того, он упоминает имя средневекового мыслителя в статье «Царство Божие внутри нас», а название его книги - в черновом варианте романа «Воскресение». В письме от 1904 г. писатель указывает, что послал «подражанье Христу» Марии Михайловне Толстой, жене своего брата Сергея. В другом, более раннем, письме от 1889 г. Толстой просит прислать ему дешевых книг, выпущенных издательством «Посредник», попутно высказывая свое отношение к сочинению Фомы Кем- пийского: «Кроме того подражанье Христу, Мучеников и еще кое-чего из крупных, хоть не хороших, но безвредных» (64, 331).

Уже эти факты демонстрируют, сколь противоречиво было отношение Толстого к труду средневекового мыслителя. Характерно, что до момента духовного кризиса писатель вообще не упоминает имя Фомы Кемпийско- го - лишь его появление в тексте «Войны и мира» свидетельствует о раннем знакомстве с книгой «О подражании Христу». Однако и здесь она связывается Толстым, прежде всего, с учением масонов, которое писатель в романе подвергает откровенной критике В процессе подготовки «Войны и мира» писатель еще более откровенно высказы-вается о российском масонстве. Об этом свидетельствует известный пассаж Толстого в письме к жене от 15 ноября 1866 г.: «После кофею пошел в Румянцевской музей и си-дел там до 3-х, читал масонские рукописи, - очень интересные. И не могу тебе описать, почему чтение нагнало на меня тоску, от которой не мог избавиться весь день. Грустно то, что все эти масоны были дураки» (83, 129).. Симптоматично и то, что труд Фомы Кемпийского исключается писателем из круга чтения княжны Марьи. Вероятное объяснение этому можно увидеть в статье «Царство Божие внутри нас», где Толстой с сожалением замечает: «Все эти добрые люди, - как оба Франциска, d'Assise и de Lobes, наш Тихон Задонский, Фома Кем- пийский и др. были добрые люди, несмотря на то, что они служили делу, враждебному христианству, и они были бы еще добрее и достойнее, если бы не подпали тому заблуждению, которому служили» (28, 56). Почти дословно эта фраза повторяется писателем в сборнике «На каждый день», над которым он работал в 1900-е гг. Тем самым Толстой фактически подтверждает, что его отношение к Фоме Кемпийскому осталось неизменным, хотя и размещает три его высказывания в книгах афоризмов «Чем глубже спускается человек в самого себя и чем ничтожнее он представляется себе, тем выше поднимается он к богу» (40, 143); «Лучше овладеть с смирением малой долей здравого смысла, чем с самодовольством величайшими сокровищами наук. Нет ничего дурного в учености, и всякое знание чего бы то ни было приятно само по себе, но добрая совесть и добродетельная жизнь всегда должны быть поставлены впереди знаний» (43, 98); «Благо для человека переносить несчастья этой земной жизни, ибо это влечет его в священное уединение его сердца, где он находит себя как бы изгнанником из своей родной земли и обязанным не доверяться никаким мирским радостям. Благо для него также встречать противоречия и упреки, когда о нем дурно думают, говорят, хотя бы намерения его были чистыми и поступки правильны, ибо такой образ действий держит его в смирении и является противоядием пустой славе. Благо же это, главным образом, потому, что мы можем беседовать с свидетелем внутри нас, который есть бог, беседовать тогда, когда нас в миру презирают, не уважают и лишают любви» (45, 432)..

Вероятно, эта диалектическая позиция Толстого связана с его противоречивым отношением к самой идее религиозного смирения. Если в поздний период критика Фомы Кемпийского могла быть связана с той важностью, которая придается в его книге церковным таинствам, отвергаемым Толстым, то в 1850-60-е гг. писателю, видимо, казалась неприемлемой сама мысль о необходимости добровольного отречения от полноценной жизни, радости познания, любви и созидательного труда. Подтверждение тому можно увидеть, например, в черновых вариантах повести «Детство», где герой замечает: «В смирении я всегда нахожу подавленное стремление гордости» (1, 153); или в одной из педагогических статей конца 1850-х, где Толстой саркастически пишет: «...нравственные вопросы и сомнения мучат Федьку, а вы хотите дать ему три рубля, катехизис и историйку о том, как работа и смирение, которых вы сами терпеть не можете, одни полезны для человека» (8, 48). Это объясняет и то, почему писатель выделяет в «Мельнице на Флоссе» именно реплики Филипа, страстно опровергающего слова Мэгги, навеянные чтением Фомы Кемпийского: «Я раньше думала, что не смогу примириться с жизнью, если каждый завтрашний день будет походить на вчерашний. Но, Филип, милый, я думаю, мы всего лишь дети под присмотром того, кто мудрее нас. Не правильнее ли всецело смириться с тем, что нам не все дано? Я нахожу в этом покой последние два-три года. я даже радость нашла в отказе от своей воли» [3. С. 397]. «Радость и мир - не в смирении», - отвечает на это Филип, и с ним, очевидно, соглашается Толстой.

В этом смысле тот факт, что писатель исключает упоминание о книге Фомы Кемпийского из «белового» варианта письма княжны Марьи, может

быть и своеобразным отголоском помет писателя в «Мельнице на Флоссе». Как и Элиот, Толстой полагал, что отказ юной девушки от полноценной жизни «противен природе» [Там же. С. 399]. Поэтому, создавая образ Марьи Болконской, писатель использует тот же психологический прием, что и автор «Мельницы»: мысли, убеждения и поведение героини развенчиваются комментарием повествователя, обнажающим ее истинные желания, скрытые даже от самой себя.

Именно так описывается процесс преображения Мэгги под влиянием книги Фомы Кемпийского. Вначале Элиот фокусирует внимание на внешнем облике героини, устремленной к новой цели: «Мэгги глубоко вздохнула и откинула со лба тяжелые пряди, точно желая лучше разглядеть представшие ее взору видения» [Там же. С. 351]. Вслед за этим несобственно-прямая речь передает ее мысли в момент потрясения: «Так вот где сокрыт истинный путь, который позволит ей отказаться от всех других поисков - горние выси, коих можно достичь без помощи внешнего мира, вот его провидение, мощь и победа, завоевать которую можно силами, таящимися в ее душе: там высокий учитель ждет, дабы она приклонила к нему свой слух» [Там же].

Но уже через несколько предложений Элиот дает свою оценку обращению героини. Она акцентирует то, что Мэгги парадоксально отдается самоотречению со всей страстью своей души: «Сидя в сгущающихся сумерках, она со всей стремительностью пылкой мысли, которая рвется за пределы настоящего, строила планы самоуничижения и беззаветной преданности богу, и в экстазе открытия отказ от себя казался ей путем к той внутренней удовлетворенности, которой она так давно и так тщетно ищет» [Там же. С. 351-352]. Финалом этого анализа героини становится однозначный авторский вывод: «Мэгги по-прежнему страстно мечтала о счастье и теперь объята была ликованием, ибо нашла ключ к нему» [Там же. С. 352].

Толстой точно так же показывает, что за внешним стремлением княжны Марьи к религиозному смирению кроется страстное желание земного счастья. Особенно очевидно это в эпизоде молитвы героини перед встречей с Анатолем Курагиным. Перемежая здесь прямую и несобственно-прямую речь княжны с авторским комментарием, Толстой создает психологически точную картину ее внутренних терзаний, противоречий, связанных с вынужденным подавлением своих душевных порывов. Уже в начале эпизода автор-повествователь прямо проговаривает, что «в помышлениях о браке княжне Марье мечталось и семейное счастие, и дети, но главною, сильнейшею и затаенною ее мечтой была любовь земная. Чувство было тем сильнее, чем более она старалась скрывать его от других и даже от самой себя» (9, 270). Однако героиня видит в этом лишь дьявольский соблазн, «злые помыслы» и просит у Бога помощи в том, чтобы «подавить в сердце своем эти мысли» (9, 270).

Ответ, который княжна Марья слышит «в собственном сердце», полностью совпадает с пафосом книги «О подражании Христу» Фомы Кемпийского, как ее цитирует Джордж Элиот в своем романе: