В финале эпизода Толстой точно так же, как Элиот, указывает на тщетность попыток смириться, которые предпринимает княжна Марья. Она выходит из образной с «успокоительною мыслью (но все-таки с надеждой на исполнение своей запрещенной земной мечты)» (9, 270). В этой фразе писатель совмещает два «пласта» сознания героини: «верхний», отражающий ее спокойную уверенность в божественной предопределенности, и «глубинный», где по-прежнему бушует страстное желание любви. Это скрытое желание настолько сильно, что потенциально может возобладать даже над нравственными убеждениями княжны Марьи. Об этом свидетельствует ее внутреннее признание в эпизоде открывшейся интрижки между Анатолем и мадемуазель Бурьен: «Может быть, и я сделала бы то же!..» (9, 284). С.Г. Бочаров в своей книге о «Войне и мире» справедливо указывает, что этот порыв в душе Марьи Болконской - «предвестие... того хаоса, который едва не повергнет в свою пучину позднее Наташу Ростову в ее истории с тем же Анатолем Курагиным» [8. С. 63].
Несмотря на то, что образ Наташи Ростовой не содержит никаких прямых отсылок к героине Элиот, именно он при типологическом сопоставлении оказывается наиболее близок образу Мэгги Талливер - и это могло быть еще одной причиной интереса Толстого к «Мельнице на Флоссе». Наташа также проходит через сильнейший жизненный кризис и получает свой урок смирения. Однако сближение двух женских образов, наиболее близких обоим авторам, начинается задолго до этого.
Как и в случае с княжной Марьей, сходство героинь проявляется уже в черновых набросках Толстого. Кратко описывая Наташу в ряду других характеров будущего романа, писатель делает акцент на эпитете «безумный»: «щедра безумно», музыку «понимает и до безумия чувствует», «вдруг грустна, вдруг безумно радостна» (13, 18). И точно так же в первой характеристике Мэгги Талливер, которую дает ей мать, героиня настойчиво сравнивается с «помешанной», «блажной»: «... Право, в некоторых вещах она самая настоящая дурочка; пошлешь ее за чем-нибудь наверх, а она забудет, за чем пошла, усядется на пол на солнышке и давай заплетать косы и петь про себя - как есть помешанная. <.> Не хочу роптать на провидение, а что ни говори, обидно - одна у меня дочь, и та блажная» [3. С. 14].
Обе героини впервые появляются в сюжете в детском возрасте: Наташе тринадцать, Мэгги девять. Схожи их внешние характеристики: «черноглазая» - первый эпитет, определяющий обеих; второй чертой становится неподобающая прическа. Элиот акцентирует внимание на «темных прядях, свисавших... на глаза» Мэгги [Там же. С. 15]; Наташа во время своего первого появления перед гостями предстает «с своими сбившимися назад черными кудрями» (9, 47). Однако гораздо важнее внешности общность характера героинь: Наташа - «некрасивая, но живая» (9, 47), а Мэгги - «страстная» героиня.
Важным для определения сущности двух образов является первое их появление в тексте: Наташа выбегает в гостиную с куклой и хохочет «так громко и звонко, что все. против воли рассмеялись» (9, 47). Мэгги входит в дом и сразу же выражает «страстный протест» против «глупого занятия» - шитья лоскутного одеяла, вызывая «громкий смех» отца [3. С. 15]. В седьмой главе и она появляется перед гостями в неподобающем виде, когда обстригает себе волосы с целью одержать победу «над матерью и тетками» [Там же. С. 79]. Но уже эти первые эпизоды из детства героинь показывают и разницу между ними: Наташа - всеобщая любимица, на ее живость и смелость родные смотрят с восхищением, и вплоть до своего взросления она постоянно находится в состоянии счастья и упоения жизнью. Доминантой образа Мэгги, напротив, являются страдание и неудовлетворенная жажда любви. Мать и брат Мэгги скорее равнодушны к ней и при этом нетерпимы к страстным порывам героини и ее неумеренности во всем. Мистер Талливер, хотя и любит свою «маленькую», не понимает всей сложности характера дочери и слишком погружен в свои заботы.
Острая жажда любви появится в характере Наташи Ростовой позже - в период ожидания свадьбы с Андреем Болконским: «Ей жалко было самое себя, жалко было, что она так даром, ни для кого, пропадала все это время, в продолжение которого она чувствовала себя столь способной любить и быть любимой» (10, 273). Эта вынужденная разлука, во многом, схожа с ситуацией из романа Элиот, когда Мэгги, испытавшая долгожданную радость взаимной любви, тут же вынуждена расстаться с Филипом и провести два долгих года в «захолустной школе» [3. С. 466] для девочек. Страстное желание жить и любить становится причиной последующего увлечения обеих героинь, приводящего Наташу и Мэгги на край падения, обрекающего на публичный позор. И именно эта кульминационная ситуация мучительной борьбы между страстью и долгом наиболее сближает образы героинь Не случайно Б.М. Эйхенбаум называл первую половину «Войны и мира» «англий-ской» частью, основанной на традициях английского семейного романа, и отмечал, что «конец этого (второго. - И.Г.) тома доводит «английскую» часть романа до апогея [9. С. 498]..
Стивен Гест, разумеется, совершенно иной образ по сравнению с Ана- толем Курагиным, однако их привлекательность в глазах главных героинь вызывает одинаковое недоумение читателя. В «Мельнице на Флоссе» эта ситуация была отмечена многими исследователями и критиками. В их числе Б.М. Проскурнин и К. Хьюитт, которые в монографии, посвященной роману, замечают: «... Стивен привлекательный, беспечный молодой человек, ничем выдающимся ни интеллектуально, ни эмоционально не отмеченный. вряд ли хорош для гораздо более глубокой Мэгги» [10. С. 83].
Роковое очарование Наташи Анатолем и Мэгги Стивеном объясняется обоими авторами не только долгим периодом смирения их порывистой, живой натуры, но и неопытностью, незнанием света. Наташа встречает Анатоля в опере, где все происходящее на сцене кажется ей «после деревни. дико и удивительно» (10, 326). Элиот точно так же подчеркивает, что очарование Стивена и его откровенно «дилетантское» пение «не произвело бы сколько-нибудь заметного действия на рассудительную и благовоспитанную молодую леди» [3. С. 466], которая привыкла находиться в свете.
За первой встречей Наташи и Мэгги с героями, потрясшими их воображение, следуют почти аналогичные по содержанию эпизоды, передающие внутреннюю борьбу героинь между чувством и долгом - как перед своими прежними возлюбленными, так и перед родными. Здесь вновь прослеживается близость психологических приемов Толстого и Элиот. Погружение героинь в саморефлексию предваряется описанием физических примет их взволнованного и даже смятенного состояния. Мэгги, вернувшись в свою спальню, «не в силах была сразу раздеться и лечь в постель» [Там же]: «она принялась ходить по просторной комнате твердыми, решительными и быстрыми шагами, которые свидетельствовали о владевшем ею сильном возбуждении» [Там же]. Еще более порывисто реагирует на произошедшее Наташа: приехав домой, она словно опомнилась, «ужаснулась, и при всех за чаем. громко ахнула и раскрасневшись выбежала из комнаты» (10, 333). Румянец стыда и нервно сжимаемые руки - второй признак, выдающий внутренние терзания обеих героинь. Элиот указывает, что «в блеске. глаз» Мэгги, «в лихорадочном румянцеи в том, как, закинув назад голову, она судорожно сжимала руки, можно было прочесть, насколько она поглощена своими чувствами и мыслями» [3. С. 466]. Наташа «долго. сидела, закрыв раскрасневшееся лицо руками, стараясь дать себе ясный отчет в том, что было с нею» (10, 333).
Второй этап погружения в мысли и чувства героинь - вопросы, которые они задают сами себе. В «Мельнице на Флоссе» Элиот в свойственном ей аналитическом стиле дает этот вопрос как несобственно-прямую речь, акцентируя его важность выделением в отдельный абзац:
«Что же произошло?» В оригинале этот вопрос усилен еще одним эпитетом: remarkable - выдающийся, замечательный. Буквальный перевод фразы «Had anything remarkable happened?» - «Произошло ли что-нибудь выдающееся?». [Там же].
Толстой использует прямую речь героини, усиливая драматизм ситуации намеренным нагнетанием целого ряда уточняющих вопросов, на которые Наташа не может найти ответ: «Что это такое? Что такое этот страх, который я испытывала к нему? Что такое эти угрызения совести, которые я испытываю теперь?» (10, 333).
Психологически точным является изображение Толстым и Элиот одинаковой реакции героинь на эти вопросы: обе они стараются успокоить себя, уверить в том, что ничего не произошло. Это ложное «ничего» явно подчеркивается авторами:
|
«Мельница на Флоссе» |
«Война и мир» |
|
|
Что же произошло? Ничего, что вы могли бы признать хоть в какой-то мере заслуживающим внимания [3. С. 466]. |
«Погибла ли я для любви князя Андрея или нет? - спрашивала она себя и с успокоительной усмешкой отвечала себе: Что я за дура, что я спрашиваю это? Что ж со мной было? Ничего» (10, 334). |
Вслед за этим обе героини пытаются вернуться к своему прежнему спокойствию. Характерно, что Мэгги пытается воскресить в своей душе прежнюю страсть к самоотречению, навеянную чтением Фомы Кемпий- ского: «несколько раз» она «мысленно возвращалась к тем временам, когда для нее радостью было бы любое самопожертвование, когда, как ей казалось, в ней угасли все ее стремления и порывы» [3. С. 467]. Обращает на себя внимание авторская ремарка «как ей казалось», указывающая на заблуждение Мэгги. Но сейчас героиня осознает тщетность надежды на спасение: «...это душевное состояние было утрачено безвозвратно, и Мэгги содрогнулась при воспоминании о нем. Ни молитвы, ни внутренняя борьба не вернут ей прежнего, пусть и мертвящего, покоя» [Там же].
Подобный процесс происходит и в сознании Наташи Ростовой. Она сопоставляет свое нынешнее и прошлое душевное состояние, «себя» прежнюю и «себя» после встречи с Анатолем, спрашивая, может ли князь Андрей любить ее «такою» Курсив автора. (10, 334). И чувствительная, как и у Мэгги, совесть (или «инстинкт», как называет это Толстой) также не позволяет ей обмануть себя: «Наташа успокоивалась на мгновенье, но потом опять какой-то инстинкт говорил ей, что хотя все это и правда и хотя ничего не было - инстинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви ее к князю Андрею погибла» (10, 334).
Отметим, что в предшествующей сцене, когда Мэгги еще находится в обществе Стивена, она также пытается бороться с увлечением, вспоминая Филипа и аналогичную Наташиной чистоту своих чувств: «...она вдруг почувствовала себя очень одинокой вдали от Филипа - только он один и любил ее той нежной, преданной любовью, которой ей так недоставало» [Там же].
Рефлексия героинь завершается одинаковым результатом: и Мэгги, и Наташа не могут совладать со своим чувством, они оказываются захвачены страстью, столь органичной для живого и пылкого характера обеих. Еще один общий элемент двух психологический описаний - это воспоминание о восхищенном взгляде героя. В обоих случаях этот взгляд становится ключевым элементом и предшествующих сцен, хотя в «Мельнице на Флос- се» эпизод встречи героев описывается преимущественно глазами Стивена: сначала он «взглядывал... украдкой» на Мэгги [Там же. С. 455-456], а «под конец... уже не смотрел на Люси» [Там же. С. 461]. Но следующая глава показывает, что Мэгги заметила это неотступное внимание и именно оно, наравне с пением Стивена и «необузданно-страстной и прихотливой музыкой Перселла» [Там же. С. 467], оказало столь чарующее воздействие на нее. Восхищенное лицо Стивена все время стоит у нее перед глазами: «она чувствовала, как из-под прямых, четко очерченных бровей на нее неотступно, хотя и украдкой, смотрят глаза, взгляд которых, казалось, перенял у голоса его способность рождать в душе отзвук» [Там же. С. 466].
Состояние «опьянения», в котором оказывается Наташа во время посещения оперы, также вызвано преследующим ее взглядом Анатоля. Этот взгляд - лейтмотив всей первой сцены обольщения: «он, почти улыбаясь, смотрел ей прямо в глаза восхищенным, ласковым взглядом» (10, 329), «не спускал улыбающихся глаз с лица, с шеи, с оголенных рук Наташи» (10,
331) , «своими выпуклыми глазами спокойно и упорно смотрел на нее» (10,
332) , «блестя своими глазами и нежно улыбаясь, смотрел на нее» (10, 333). И, несмотря на осознание своей «гибели» («Боже мой! Я погибла!») и чувство вины перед Андреем Болконским, Наташа не может избавиться от мыслей об Анатоле: «...и она опять в своем воображении повторяла весь свой разговор с Курагиным и представляла себе лицо, жесты и нежную улыбку этого красивого и смелого человека, в то время как он пожал ее руку» (10, 334).
Проанализированные сцены имеют, однако, и явное отличие. Мэгги еще не чувствует, что совершила что-то дурное: она очарована Стивеном, но не видит необратимости охватившего ее чувства. Ее терзания начнутся позже, когда она убедится, что непозволительная страсть укоренилась в ее душе и, главное, взаимна. Наташа, напротив, переживает в этом эпизоде всю сложность внутренней борьбы со своим увлечением. Позднее сомнений у нее уже не будет: она однозначно решит, что любит Анатоля, что «он добр, благороден, прекрасен, и нельзя было не полюбить его» (10, 343). Стремительность увлечения Наташи, как и очевидное желание Толстого оправдать свою героиню, напоминает о последней помете писателя в «Мельнице на Флоссе», где говорится как раз о необходимости снисхождения и понимания «особых обстоятельств, которые отличают жизнь данного человека».
Ситуация «преступления» героинь также имеет определенное сходство. В обоих случаях это побег: в «Войне и мире» - не осуществленный, а только запланированный; в «Мельнице на Флоссе» - не запланированный, но также не доведенный до конца. Однако для понимания сути сближения двух сюжетов более важным представляется рассмотреть то, как переживают обе героини кризис, последовавший за переломным эпизодом. Наташа оказывается спасена, по сути, тем же средством, что и Мэгги ранее: ее возрождает к жизни чувство религиозного смирения. Но процесс этот описывается Толстым с иными акцентами, чем в романе Элиот. Писатель подчеркивает его естественность и необходимость: это уже не «роль», которую когда-то от безысходности избрала для себя юная Мэгги, вкладывая «своеволие, гордость и порывистость даже в самоотречение» [3. С. 354].