Мур Дж.Э. Лекции Витгенштейна в 1930-33 гг. |
61 |
___________________________________________________________________________
есть», (2) ответ «Я знаю это посредством проверки» также не подходит, поскольку предполагает, что я могу «посмотреть», есть ли она у меня или нет, тогда как фраза
«посмотреть, есть ли она у меня или нет» не имеет значения. По его словам, то обстоятельство, что о верификации факта моей зубной боли говорить бессмысленно,
ставит «У меня она есть» на «другой уровень» в грамматике по сравнению с «У него она есть». Своё убеждение в принадлежности двух этих выражений разным грамматическим уровням, он также высказал, заявив, что они не являются значениями одной и той же пропозициональной функции «У x зубная боль». Обосновывая это убеждение, он приводит две причины, по которым можно говорить, что они не являются значениями одной пропозициональной функции. А именно: (1) «Я не знаю,
есть ли у меня зубная боль» это всегда абсурд или бессмыслица, тогда как «Я не знаю,
есть ли у него зубная боль» не является бессмыслицей, и (2) «Мне кажется, что у меня зубная боль» — бессмыслица, тогда как «Мне кажется, что у него она есть» не является бессмыслицей.
По его словам, эти его утверждения воспринимаются слушателями так, будто он говорит, что другие люди в действительности никогда не переживают того же, что и он,
однако если бы он так говорил, он бы говорил бессмыслицу. Как кажется, он однозначно отвергает бихевиористский взгляд, согласно которому «У него зубная боль» значит только то, что «он» ведёт себя особым образом. Поскольку Витгенштейн заявляет, что «зубная боль» на самом деле не означает лишь определённый способ поведения. Также он даёт понять, что жалея человека с зубной болью, мы жалеем его не за то, что он держится рукой за щёку. Позже Витгенштейн скажет, что мы
заключаем, что у другого человека зубная боль на основании его поведения, и что допустимо делать данный вывод по аналогии, исходя из сходства его поведения с нашим собственным поведением во время зубной боли. Поэтому представляется, что на первый вопрос он хотел однозначно ответить «Нет», а на второй вопрос — однозначно
«Да». Словосочетание «зубная боль» используются в том же самом смысле, когда мы говорим, что её испытывает он (или «вы её испытываете»), и тогда, когда говорим, что её испытываю я, хотя Витгенштейн никогда не высказывал это в явном виде. Впрочем,
некоторое сомнение относительно того, имел ли он это в виду, могут породить следующие его слова: «Я допускаю, что другие люди действительно испытывают зубную боль — это имеет значение, которое мы ему придали».
Поэтому, как кажется, Витгенштейн не думал, что различие между «У меня зубная боль» и «У него зубная боль» объясняется тем, что словосочетание «зубная
62 Vox. Философский журнал. Выпуск 19 (декабрь 2015)
___________________________________________________________________________
боль» имеет в этих двух предложениях разное значение. Тогда с чем это различие связано? Многое из того, что Витгенштейн утверждал, позволяет предположить, что он объяснял данное различие так. В «У него зубная боль» мы обязательно говорим о физическом теле, тогда как в «У меня зубная боль» не говорим. Что касается первой из этих двух пропозиций, то, по-видимому, слова Витгенштейна нельзя трактовать вполне однозначно. Ибо сказав вначале, что «мой голос» означает «голос, который исходит из моего рта», позже он, как кажется, даёт понять, что в высказывании «У него зубная боль» (или «У вас…») мы необязательно ссылаемся на тело, но можем указывать лишь на голос, идентифицированный как «его» или «ваш» без ссылки на тело. Однако по поводу второй пропозиции («У меня зубная боль»), он, по-видимому, хотел подчеркнуть следующее: то, что мы называем «переживанием зубной боли», он называет «первичным опытом» (однажды в качестве эквивалента Витгенштейн использовал фразу «непосредственный опыт»). И, по его словам, «„первичный опыт“ характеризуется тем», что в его случае «„Я“ не обозначает собственника». Чтобы прояснить, что он под этим подразумевает, Витгенштейн сравнивает пропозиции «У
меня зубная боль» и «Я вижу красное пятно». И о том, что он называет «зрительными ощущениями» вообще и «полем зрения», в частности, он говорит, что «в его [поля зрения — прим. перев.] описание не входит идея человека [person], точно так же как
[физический] глаз не входит в описание того, что видят». Аналогичным образом, по его словам, «идея человека» не входит в описание «переживания зубной боли». Как он здесь использует слово «человек»? Очевидно, он хочет сказать, что идея физического тела не входит с необходимостью в данное описание. И в одном из фрагментов Витгенштейн, по-видимому, даёт понять, что слово «человек» используется им в том же значении, что и «физическое тело», поскольку говорит следующее: «Описание ощущения не содержит описания органа чувств и поэтому не содержит описания человека». Это показывает, что Витгенштейн, по-видимому, продолжает считать, что различие между пропозициями «У меня зубная боль» и «У него зубная боль» связано с тем, что вторая с необходимостью отсылает к физическому телу (или, возможно,
вместо него, к голосу), тогда как о первой этого сказать нельзя. Однако я полагаю, что это не единственное различие, которое он имел в виду, и что он не всегда использовал выражение «человек» для обозначения физического тела (или, возможно, вместо него,
голоса). Поскольку он сказал, что «Точно так же как [физический] глаз не участвует в видении, Ego не участвует в мышлении или переживании зубной боли»; и с явным одобрением процитировал слова Лихтенберга «Вместо „Я мыслю“, мы должны
Мур Дж.Э. Лекции Витгенштейна в 1930-33 гг. |
63 |
___________________________________________________________________________
говорить „мыслится“ [it thinks]» (как он отметил, «it» здесь используется также, как
«Es» в «Es blitzet»). И, как мне кажется, утверждая это, Витгенштейн имеет в виду нечто похожее на сказанное им о «глазе поля зрения» — что тот не является чем-то,
находящимся в поле зрения. Как и многие другие философы, рассуждая о «зрительных ощущениях», Витгенштейн, по-видимому, не проводит различия между «тем, что я вижу» и «моим видение этого». И в явном виде он не рассматривал имеющейся здесь возможности, которую можно выразить следующим образом: хотя «человек» и не входит в то, что я вижу, всё же некий «человек», отличный от физического тела или голоса, может «входить в» моё видение того, что я вижу.
В связи с тем, что в выражении «У меня зубная боль» «Я» не «обозначает собственника», Витгенштейн замечает: когда я говорю о «моём теле», тот факт, что рассматриваемое тело является «моим» или «принадлежит мне», не может быть верифицирован ссылкой на само это тело. По-видимому, он имеет в виду следующее.
Когда я говорю «Это тело принадлежит мне», «мне» используется во втором из смыслов «я», которые Витгенштейн различил, а именно в том, согласно которому, по его словам, оно «не обозначает собственника». Однако представляется, что Витгенштейн не был до конца в этом убеждён, поскольку в одном месте он говорит
«Если имеется собственность, такая, что я обладаю телом, это не верифицируется ссылкой на тело», то есть выражение «Это моё тело» никак не может означать «Это тело принадлежит этому телу». По его словам, там, где «я» заменяется «моим телом», «я» и «он» находятся «на одном и том же [грамматическом] уровне». Витгенштейн был убеждён, что слово «я» (или «любое другое слово, обозначающее субъект»)
употребляется «двумя совершенно разными способами», в одном из которых «я» — «на уровне с другими людьми», а в другом нет. Это различие, по его словам, является различием в «грамматике нашего обыденного языка». В качестве примера одного из этих двух употреблений он приводит выражения «У меня спичечный коробок» и «У
меня больной зуб», которые, как он заявляет, находятся «на уровне» с выражениями «У
Скиннера спичечный коробок» и «У Скиннера больной зуб». Как он утверждает, в этих двух случаях «У меня…» и «У Скиннера…» действительно являются значениями одной и той же пропозициональной функции, а «я» и «Скиннер» оба являются
«собственниками». Но в случае с «У меня зубная боль» или «Я вижу красное пятно» слово «я», как он полагает, употребляется совершенно иначе.
Рассуждая об этих двух смыслах «я», он заявляет (назвав это «итогом»), что «В
одном смысле „я“ и „сознательное“ эквивалентны, но в другом — нет», и сравнивает
64 Vox. Философский журнал. Выпуск 19 (декабрь 2015)
___________________________________________________________________________
данное различие с различием между тем, что можно сказать об изображениях на плёнке в проекционном аппарате и изображении на экране. По его словам, все изображения в проекционном аппарате — «на одном и том же уровне», тогда как изображение,
появляющееся в какой-то определённый момент на экране, не находится «на одном и том же уровне» ни с одним из них. И если бы мы употребили слово «сознательный»,
чтобы сказать об одном из изображений, что оно в данный момент проецируется на экран, было бы бессмысленно называть «сознательным» изображение на экране. Как он выражается, изображения на пленке «имеют соседей», тогда как изображение на экране не имеет. И он также сравнивает грамматическое различие между двумя разными употреблениями «я» с различием между значением выражения «имеет расплывчатые границы» применительно к полю зрения и значением того же самого выражения применительно к любому рисунку, на котором вы можете изобразить это поле зрения.
По его словам, можно представить, что ваш рисунок имеет чёткие, а не расплывчатые границы, но это непредставимо в случае с полем зрения. Поле зрения, говорит он, не имеет очертания или границы, что приравнивается им к выражению: «Не имеет смысла говорить, что оно имеет очертание».
В связи с высказыванием о том, что в одном из употреблений «я» эквивалентно
«сознательному», Витгенштейн упомянул об использовании Фрейдом терминов
«сознательное» и «бессознательное». По его словам, Фрейд действительно открыл неизвестные ранее феномены и связи. Однако Фрейд выражается так, будто обнаружил существование в человеческом разуме «бессознательных» ненависти, желаний и т.д. А
это вводит в заблуждение, поскольку о различии между «сознательной» и «бессознательной» ненавистью мы думаем по аналогии с различием между «видимым» и «невидимым» стулом. По утверждению Витгенштейна, грамматика «ощущаемой» и «неощущаемой» ненависти на самом деле совершенно отлична от грамматики
«видимого» и «невидимого» стула — так же как грамматика «искусственного» цветка отлична от грамматики «синего» цветка. Если выражение «бессознательное» использовать так, как оно используется у Фрейда, предполагает он, «бессознательная зубная боль» может с необходимостью соотноситься с физическим телом, тогда как
«сознательная зубная боль» не соотносится с телом с необходимостью.
По поводу солипсизма и идеализма Витгенштейн заявил, что он сам часто испытывал искушение сказать «Всё реальное является опытом настоящего момента» или «Всё определённое является опытом настоящего момента». И что любому, кого привлекает идеализм или солипсизм, знаком соблазн объявить, что «Единственной
Мур Дж.Э. Лекции Витгенштейна в 1930-33 гг. |
65 |
___________________________________________________________________________
реальностью является настоящий опыт» или «Единственной реальностью является мой
настоящий опыт». О двух этих последних высказываниях Витгенштейн сказал, что они одинаково абсурдны, но, несмотря на их ошибочность, «выраженная в них идея — идея огромной важности». О солипсизме и идеализме он ранее утверждал, что ни тот, ни другой не претендует на выводимость из опыта. Что аргументы в пользу обоих имеют вид «вам нельзя» или «вы должны», и что оба эти выражения «исключают
[рассматриваемое высказывание] из нашего языка». Где-то в другом месте он заметил,
что солипсисты и идеалисты говорят, что они «не могут представить, что это обстоит иначе», а он в ответ сказал бы: «Если так, тогда ваше высказывание не имеет смысла»,
поскольку «ничто не может характеризовать реальность другим способом, нежели чем через противоположность чему-то ещё, что не имеет места». А ещё в одном месте он заявил, что высказывание солипсиста «Только мой опыт реален» абсурдно «в качестве констатации факта», но солипсист считает, что человек, говорящий «Нет. Мой опыт также реален» на самом деле не опровергает его, как не опроверг Беркли доктор Джонсон, когда пнул камень. Намного позже Витгенштейн заявил, что солипсизм прав,
если просто говорит: «У меня зубная боль» и «У него зубная боль» находятся на
«совершенно разных уровнях». Но «если солипсист говорит, что имеет что-то, чего у другого нет, он говорит нелепость и совершает ошибку, помещая эти два высказывания на один и тот же уровень». В этой связи Витгенштейн заявляет, что считает реалиста и идеалиста «говорящими бессмыслицу» в том особом смысле, в котором «бессмыслица создаётся при попытке выразить с помощью языка то, что должно быть заключено в грамматике». И иллюстрирует этот смысл, сказав, что фраза «Я не могу чувствовать его зубную боль» означает «„Я чувствую его зубную боль“ не имеет смысла» и поэтому не
«выражает факта», как может его выражать фраза «Я не умею играть в шахматы».
(E) Витгенштейн завершает (III) продолжительным обсуждением,
начинающимся следующими словами: «Я всегда хотел высказаться о грамматике этических выражений или, например, о грамматике слова „Бог“». Однако в действительности о грамматике таких слов, как «Бог», и грамматике этических выражений он сказал очень мало. По-настоящему обстоятельно Витгенштейн рассмотрел не этику, а эстетику. Правда, он замечает: «Практически всё, что я говорю о
„красивом“, применимо несколько иным способом и к „хорошему“». Однако рассмотрение эстетики довольно странным образом смешивалось у него с критикой допущений, которые, по его словам, постоянно делает Фрэзер в «Золотой ветви», а
также с критикой Фрейда.