Материал: mur_dzhe_lektsii_vitgenshteina_v_193033_gg

___________________________________________________________________________

«цвет». И, наконец, третья ошибка (ε) состоит во взгляде, согласно которому слово относится к своему значению тем же самым образом, каким имя собственное относится к «носителю» этого имени. Демонстрируя ложность этого убеждения, Витгенштейн замечает, что носитель имени может быть болен или мёртв, в то время как значение имени мы никак не можем назвать больным или мертвым. Он не раз говорил, что носителя имени можно «заменить» именем, тогда как значение слова никогда нельзя заменить этим словом. Иногда Витгенштейн характеризовал эту третью ошибку как такой взгляд на слова, при котором слова являются «представителями» своих значений.

Он считал, что слово ни в коем случае не является «представителем» своего значения,

хотя собственное имя есть «представитель» своего носителя (если таковой имеется). В

одном месте он добавляет: «Для нас значение слова больше не является объектом,

который соответствует слову».

По поводу высказывания «Слова вне пропозиций не имеют значения» он говорит, что это «истинно или ложно в зависимости от того, как вы его понимаете». И

сразу добавляет: в «языковых играх» (как он их называет) отдельные слова «имеют значения сами по себе», и они могут иметь значение сами по себе даже в нашем обыденном языке, «если он нам дан». В этой связи в (II) Витгенштейн говорит, что он ошибался, считая, будто пропозиция должна быть составной (думаю, он имеет в виду

Трактат), тогда как на самом деле пропозицию можно заменить простым знаком,

однако этот простой знак должен быть «частью системы».

(b) О «пропозициях» он говорит много и во многих местах в связи с возможными ответами на вопрос «Что такое пропозиция?» — вопрос, который, как он заметил, мы ясно не понимаем. Однако ближе к концу (III) он приходит к заключению: «То, что мы называем „пропозицией“, более или менее произвольно» и добавляет, что

«по этой причине логика играет роль, отличную от той, о которой думали я, Рассел и Фреге». Чуть позже он говорит, что способен дать общее определение «пропозиции» не в большей мере, чем «игре», что он может лишь приводить примеры, и что любая граница, которую он может провести, будет «произвольной в том смысле, что никто бы не смог решить, называть ли то-то и то-то „пропозицией“ или нет». Однако Витгенштейн добавляет, что мы вправе использовать слово «игра», если не претендуем на то, что нарисовали чёткий контур.

Тем не менее, в (II) он говорит, что слово «пропозиция» «в общепринятом понимании» распространяется как на «то, что я называю пропозициями», а также на

«гипотезы», так и на математические пропозиции. Что различие между этими тремя

12 Vox. Философский журнал. Выпуск 19 (декабрь 2015)

___________________________________________________________________________

«видами» является «логическим различием», а потому должны существовать определённые грамматические правила, относящиеся к одному виду, но не к двум другим; однако правила «истинностных функций» применимы ко всем трём, и поэтому все они называются «пропозициями».

Иллюстрируя разницу между первыми двумя видами, он отмечает, что фраза

«Мне кажется, что здесь кто-то есть» относится к первому виду, тогда как «Здесь кто-

то есть» является «гипотезой»; он также говорит, что согласно одному правилу,

относящемуся к первому виду, но не ко второму, я не могу сказать «Мне кажется, что мне кажется, что здесь кто-то есть», тогда как сказать «Мне кажется, что здесь кто-то есть» я могу. Однако вскоре он заявляет, что слово «пропозиция» используется двумя

разными способами — в более широком и более узком смыслах. Более широкий смысл распространяется на все три вида, которые были только что различены. В случае с более узким смыслом речь, вероятно, идёт только о первых двух видах, но не о третьем.

Как кажется, для пропозиций в этом более узком смысле он затем часто использует выражение «опытные пропозиции», и я также буду пользоваться этим выражением для обозначения пропозиций первых двух видов. То, что он говорил об опытных пропозициях, понятых таким образом, сильно отличается от того, что он говорил о пропозициях третьего вида, а потому я рассмотрю эти две темы отдельно.

(α) Об опытных пропозициях в (I) Витгенштейн говорит, что их можно

«сопоставить с действительностью» и оценить как «соответствующие либо несоответствующие ей». В самом начале Витгенштейн обращает внимание на то, что

«Многому в языке нужна помощь извне». В качестве примера он приводит использование образца цвета при объяснении того, в какой цвет должна быть покрашена стена. Но тут же оговаривается (используя слово «язык» в другом смысле),

что в таком случае образец цвета является «частью вашего языка». Кроме того, он обращает внимание (как и в Трактате) на возможность высказать утверждение или отдать приказ без использования каких-либо слов или символов (в обычном смысле слова «символ»). Одной из наиболее поразительных особенностей употребления Витгенштейном термина «пропозиция» является то, что он, насколько можно судить,

использует его так, что, отдавая приказ, вы обязательно выражаете пропозицию. Хотя,

конечно, приказ не может быть ни истинным, ни ложным, и его можно «сопоставить с действительностью» совсем в ином смысле — вы можете убедиться, приведён ли он в исполнение или нет.

___________________________________________________________________________

В связи с пропозициями, понятыми таким образом, в (II) Витгенштейн проводит различие между тем, что он называет «знаком» и тем, что он называет «символом». По его словам, всё, что необходимо для придания «знаку» осмысленности, является частью

«символа». Так что, например, если «знаком» является предложение, «символ» содержит в себе как этот знак, так и всё то, что необходимо для придания предложению смысла. Согласно его словам, понятый таким образом «символ» является

«пропозицией» и «не может быть бессмысленным, хотя может быть истинным или ложным». Иллюстрируя это, Витгенштейн говорит: если человек заявляет «Я устал»,

его гримаса является частью символа; он также говорит, что любое объяснение знака

«дополняет символ».

Поэтому представляется, что здесь Витгенштейн проводит различие между пропозицией11 и предложением.12 Такое различие, что ни одно предложение не может быть тождественным какой-либо пропозиции, и ни одна пропозиция не может быть бессмысленной. Однако я не думаю, что в своем фактическом употреблении термина

«пропозиция» Витгенштейн придерживался этого различения. Иногда мне кажется, что он использует термин «пропозиция» таким образом, что любое осмысленное предложение является «пропозицией», хотя, разумеется, осмысленное предложение не содержит в себе всего того, что необходимо для придания ему значения. Он говорит, к

примеру, что знаки с разными значениями должны быть разными «символами». И как мне представляется, используя слово «пропозиция», Витгенштейн часто следует Расселу, у которого во Введении к Principia Mathematica «пропозиции», а не только предложения, могут не иметь смысла. Так, например, в начале (II) Витгенштейн замечает, что он хочет дать нам обрести что-то вроде «твердой почвы», допустим,

такого рода: «Если пропозиция имеет значение, её отрицание тоже должно иметь значение». А ближе к концу (III) — в связи с его тогдашней позицией, согласно которой слова «пропозиция», «язык» и «предложение» все являются

«неопределёнными» — он заявляет следующее: в ситуации, когда вы говорите

«Единорог выглядит вот так» и указываете на изображение единорога, ответом на вопрос, является ли данное изображение частью произносимой вами пропозиции или нет, будет фраза «Вы можете сказать, что хотите». Получается, что теперь Витгенштейн отвергает свою более раннюю точку зрения, согласно которой пропозиция должна содержать всё необходимое, чтобы сделать предложение

11Proposition. — Прим. перев.

12Sentence. — Прим. перев.

14 Vox. Философский журнал. Выпуск 19 (декабрь 2015)

___________________________________________________________________________

осмысленным. По-видимому, он также даёт понять, что использование слова

«пропозиция» в значении «предложение» является совершенно законным.

По поводу содержащегося в Трактате утверждения о том, что пропозиции в интересующем нас сейчас «более узком» смысле являются «образами», Витгенштейн говорит, что в то время он не заметил неопределённости, присущей слову «образ».

Однако и в конце (III) он заявляет, что по-прежнему считает «полезным говорить, что

„Пропозиция является образом или чем-то подобным“». При этом в (II) Витгенштейн говорит, что он склонен признать вводящим в заблуждение обозначение пропозиции как «образа». Что пропозиции не являются образами «в каком-либо обычном смысле»;

а то, что мы называем их образами, «просто подчеркивает определённый аспект грамматики слова „пропозиция“ — просто подчеркивает то, что при использовании слов „пропозиция“ и „образ“ мы следуем схожим правилам».

В связи с данным вопросом о сходстве между опытными «пропозициями» и

образами он часто использует слова «проецировать» и «проекция». Сначала он отмечает парадоксальный характер описания слов «Выйди из комнаты» как «образа» того, что делает мальчик, подчиняясь соответствующему распоряжению, а также заявляет, что фактически это не «образ» действия мальчика «в каком-либо обычном смысле». Тем не менее, далее он утверждает, что это «настолько же» образ того, что делает мальчик, насколько «2 + 3» является образом «5», и что «2 + 3» действительно является образом «5» «с точки зрения определенной системы проекции». И что данная система «ничуть не хуже» той системы, в которой «11 + 111» проецируется в «11111»,

разве что «метод проекции будет довольно странным». А перед этим он заметил, что нотные знаки « » и « », очевидно, не являются образами чего-либо, что вы исполняете на фортепьяно. В этом отношении, по его словам, нотные знаки отличаются от того,

чем, к примеру, было бы «», если бы у вас имелось правило, по которому вторая четвертная нота символизирует белую клавишу фортепиано, находящуюся справа от клавиши, которую символизирует первая четвертная нота, и аналогично в случае с третьей и четвертой четвертными нотами. Тем не менее, утверждает он, знаки « » и « »

«работают точно таким же образом», как работали бы эти четвертные ноты, и

добавляет, что «почти все слова работают как они». Разъясняя предыдущее, он замечает, что «образ» было бы необходимо представлять через объяснение того, как используются « » и « », а объяснение всегда похоже на определение, оно «заменяет

___________________________________________________________________________

один символ другим». Далее он говорит, что, когда пианист читает с партитуры, его

«ведёт» или им «руководит» положение четвертных нот. А это означает, что пианист

«следует общему правилу», и данное правило, хотя оно и не «содержится» ни в партитуре, ни в исполнении произведения, ни в том и другом вместе, должно

«содержаться» в намерении пианиста. Но Витгенштейн также говорит, что, хотя правило «содержится» в намерении, очевидно, что какое-либо выражение данного правила «содержится» в этом намерении не в большей мере, чем при чтении вслух я осознаю правила, которым следую, переводя печатные знаки в звуки. По его словам,

пианист «видит в партитуре правило», и даже играя автоматически, всё равно

«руководствуется» партитурой, коль скоро при оценке того, совершил он ошибку или нет, пианист использовал бы общее правило. В одном месте он даже утверждает, что

«руководствоваться» партитурой для пианиста «означает», что пианист оправдывал бы

своё исполнение ссылкой на партитуру. В заключение Витгенштейн замечает, что если пианист играет правильно, то имеется «сходство» между тем, что он делает, сидя за фортепиано, и партитурой, «хотя обычно мы ограничиваем „сходство“ проекцией,

проведённой в соответствии лишь с определённого рода правилами». И что в том же самом смысле имеется сходство между сигналами светофора и дорожным движением,

которое ими регулируется. Позже он утверждает, что для любого знака без исключения

возможен такой способ проекции, при котором знак имеет смысл. Однако, по его словам, говоря о каком-либо конкретном выражении, что «оно ничего не значит» или

«является бессмысленным», он имеет в виду «С обычным способом проекции это ничего не значит». Иллюстрируя данную мысль, Витгенштейн замечает, что назвав

«бессмысленным» предложение «Мы не способны записать все кардинальные числа из-

за человеческой ограниченности», он имел в виду, что оно является бессмысленным,

если говорящий употребляет выражение «из-за человеческой ограниченности» так же,

как в предложении «Мы не способны записать миллиард кардинальных чисел из-за человеческой ограниченности». Аналогичным образом, утверждает Витгенштейн,

Гельмгольц, должно быть, произнёс бессмыслицу, заявив, что в счастливые моменты он в состоянии представить четырёхмерное пространство. Так как в используемой им системе данные слова не имеют смысла. Хотя предложение «Я бросил мелок в четырёхмерное пространство» имело бы смысл, если бы мы не использовали эти слова,

руководствуясь аналогией с броском мелка из одной комнаты в другую, а

подразумевали просто: «Мелок сначала исчез, затем появился опять». Как Витгенштейн неоднократно утверждал, мы склонны полагать, что используем новую