Один из способов преодоления неопределенности, порождаемой особенностями природно-климатических условий, состоял в выработке наблюдательности, которая нашла свое выражение в огромном количестве самых различных народных примет. Русский историк В. О. Ключевский отмечает, что в этих народных приметах схвачены все характерные явления годового оборота природы, отмечены ее разнообразные случайности. “Все времена года, каждый месяц, чуть ли не каждое число месяца выступают здесь с особыми метко очерченными климатическими и хозяйственными физиономиями, и в этих наблюдениях, часто достигавшихся ценою горького опыта, ярко отразились как наблюдаемая природа, так и сам наблюдатель” [15, с. 58].
Так как носителями соответствующих знаний выступали представители старшего поколения, то и отношение к ним было почтительное и уважительное. По Беккеру, традиционные семьи можно рассматривать как небольшие специализированные школы, которые готовят своих выпускников к конкретным видам деятельности в конкретных условиях.
Другой способ защиты от неопределенности состоял в многочисленности членов семьи. В доиндустриальные времена небольшая автономная крестьянская семья с малолетними детьми имела мало шансов на сколько-нибудь успешное выживание на протяжении хотя бы нескольких лет. Любое неблагоприятное событие, влекущее за собой временную утрату трудоспособности главы семьи в период посевных работ или уборки урожая, могло привести к самым трагическим последствиям для всей семьи. Поэтому семья, как правило, была достаточно большой и вне зависимости от того, имелась ли в ней только одна супружеская пара или несколько, включала в себя множество родственников самой различной степени близости, причем не только кровных. На большое значение родственных связей указывает, в частности, то дошедшее до нас обильное множество специальных терминов, которое призвано характеризовать степень родства. Нередко, помимо родственников, в патриархальную семью входили и другие люди: приемные дети, ученики, приживалы [7].
Малые (нуклеарные) семьи, по крайней мере до начала XIX-го века, как правило, не стремились сохранить свою автономность. “Малая семья … ощущала свою неполноценность, незавершенность по сравнению с большой и стремилась при первой возможности превратиться в такую большую, сложную, многопоколенную семью, в недрах которой она чувствовала себя более защищенной” [7]. Причина состояла в том, что в России, как собственно, по словам А. Вишневского, и везде “крестьянин вел тяжелейшую, но далеко не всегда успешную борьбу за существование, голод постоянно стоял у порога его избы. Большая семья лучше соответствовала условиям земледельческого труда, повышала шансы на выживание. Перед этим решающим соображением все остальные отступали на второй план” [7].
Историк Наталья Пушкарева, опираясь на множество исторических и этнографических источников, так описывает тяжелые будни сельских жительниц. Летом крестьянки ““страдовали” в поле (косили, ворошили, стоговали, скирдовали сено, вязали снопы и молотили их цепами), отжимали масло, рвали и трепали лен, коноплю, неводили рыбу, выхаживали приплод (телят, поросят), не считая повседневного труда на скотном дворе (вывоза навоза, лечения, кормления и дойки)”. Крестьянки спали летом по 3-4 часа в сутки, изнемогая от перегрузок (надсады) и страдая от болезней” [20]. В остальные времена года работы тоже хватало. Зимой, например, “сельские жительницы “трудолюбствовали” дома, готовя одежду для всей семьи, вязали чулки и носки, сети, кушаки, плели подхомутники для сбруи, вышивали и изготавливали кружева и другие украшения для праздничных нарядов и сами наряды” [20].
Н. Пушкарева также отмечает, что именно, “тяжесть труда земледельца заставляла российских крестьян жить неразделенными, многопоколенными семьями, которые постоянно регенерировались и были исключительно устойчивыми” [20]. Действительно, в условиях отсутствия товарно-денежных отношений и необходимости ведения фактически натурального хозяйства сколько-нибудь успешно существовать могло только достаточно многочисленное домохозяйство, так как только ему под силу использовать те преимущества, которые предоставляет разделение труда между членами семьи.
Такая семья, по мнению Беккера, “представляет собой эффективную “страховую компанию”“ [3]. Однако ее эффективность могла проявиться в полной мере только в том случае, если все ее члены полностью подчиняли свои личные интересы интересам семьи. Поэтому все члены патриархальной семьи осуществляли контроль друг над другом в целях пресечения проявления лени или беспечности. Соответственно, частной жизни ни у кого из членов семьи, фактически, не было. Индивидуальное полностью подчинялось и растворялось в общем. Человек существовал для семьи.
Вступление в брак того или иного члена традиционной семьи было чрезвычайно важным и ответственным событием. Необходимо было проявить массу усилий и осмотрительности, чтобы семья как единый организм не понесла урон в результате неудачного брака. Крестьяне остерегались родства с бедными семьями, которым пришлось бы потом оказывать материальную помощь. Купцы старались подыскать для своих детей такую партию, чтобы, по крайней мере, не нанести урон своей репутации. Бояре стремились укрепить свое влияние и положение при правителе, и поэтому страшились породниться с родом, которого ожидала близкая опала.
Брак по любви был редкостью, он мог осуществиться только в том случае, в котором полностью отвечал интересам семьи в целом. Вот что пишет по этому поводу известный английский социолог Энтони Гидденс: “В премодернистской Европе большинство браков заключалось по контракту - не столько на основе взаимного сексуального притяжения, сколько по экономическим обстоятельствам. Среди бедняков брак был средством организации аграрного труда” [9, с. 64]. Таково же мнение российского социолога В. Ф. Анурина: В традиционном обществе патриархальная семья выполняла роль основной хозяйственной единицы. Мотивы вступления в брак сплошь и рядом носили форму делового контракта, имели экономическую подоплеку” [1, с. 89]. Соответственно, и наоборот, если сохранение брака было выгодно семье, то в традиционном обществе создавались всяческие препятствия для развода несчастливых в браке пар [3, с. 416].
Так как основным (и фактически единственным, кроме домашней работы) предназначением женщины признавалось деторождение, то женщины и рожали за свою жизнь (если позволяло здоровье) порядка десяти детей, большая часть из которых умирали, не дожив до 5-ти летнего возраста. Поскольку половая мораль дозволяла рожать только в браке, постольку “старая дева”, по-видимому, могла ощущать себя только абсолютно никчемным созданием. Как отмечает Н. Пушкарева “в народе издавна считалось, что не выходят замуж лишь физические и моральные уроды… Многие присловья и пословицы XVII в. также свидетельствуют о том, что девичеству всегда предпочитался брак, и самая худая “партия” казалась неизменно привлекательнее унизительной участи старой девы (“Без мужа жена - всегда сирота”, “Жизнь без мужа - поганая лужа”, “Вот тебе кокуй (кокошник, кика, головной убор “мужатицы” - Н. П.) - с ним и ликуй!”“ [20].
Интересно отметить, что в какой-то степени эта социокультурная установка не утратила до конца своей актуальности и в наше время. На это указывает, например, сохранившая свою популярность песня “Что стоишь, качаясь, тонкая рябина?” (стихи Ивана Сурикова, написанные в 1864-м году), в которой оплакивается горькая судьба незамужней русской женщины:
Как бы мне, рябине,
К дубу перебраться.
Я б тогда не стала
Гнуться и качаться.
Можно полагать, что в традиционной семье любовь между супругами далеко не всегда, а точнее, очень редко, являлась атрибутом брака. Например, Э. Гидденс отмечает, что “в семнадцатом веке среди женатых крестьянских пар Франции и Германии ласки и поцелуи были редким явлением” [9, с. 65].
В силу того, что крестьянская семья практически всегда испытывала недостаток в рабочих руках, молодого человека стремились женить как можно раньше. В XVI-XVII веках нередки были случая, когда к венцу вели молодоженов в возрасте 12-13-ти лет. Причем это наблюдалось во всех сословиях [20]. Русские правители неоднократно своими указами устанавливали возрастной ценз для венчания. Однако на практике изобретались самые разные ухищрения, позволяющие обвенчать молодых как можно раньше [20]. При этом на селе самым ходовым доводом, перед которым не мог устоять священник, был следующий: в доме нужна работница. И священник был вынужден соглашаться, так его материальное благополучие было тесно связано с благополучием прихожан.
Получалось, что подросток, полностью находящийся в зависимости от семьи, получал в жены по выбору родителей 12-15-летнюю девушку, зачастую ему незнакомую. Вот как описывает такую ситуацию русский историк С. М. Соловьев: “Человек, не вышедший из родовой опеки, становился мужем, т. е. с ним соединяли существо, незнакомое ему прежде, с которым он прежде не привык встречаться как с существом свободным. Молодой человек после венца впервые встречался с существом слабым, робким, безмолвным, которое отдавали ему в полную власть, которое он был обязан учить, т. е. бить, хотя бы и вежливенько, по правилу Домостроя” [22, с. 347].
Как было отмечено выше, жизнь крестьянки была очень тяжелой. И, по-видимому, тяжелее всех было молодым невесткам. В доиндустриальный период в патриархальной крестьянской семье проживало несколько (порядка десяти) взрослых женщин: “мать, сестры, жены старших братьев, иногда - тетки и племянницы. Отношения нескольких “хозяек” под одной крышей не всегда оказывались безоблачными; в повседневных дрязгах было немало “зависти, злословия, бранчливосги и вражды”, отчего, как полагали этнографы и историки XIX в., “разстраивались лучшие семейства и подавались случаи к разорительным разделам” общего имущества” [20].
Обратим внимание на последнее: из-за внутренних дрязг “разстраивались” и разделялись даже “лучшие семейства”. Под лучшими имеются в виду, по-видимому, достаточно зажиточные семьи. Вспомним, что и Н. Пушкарева, и А. Вишневский подчеркивают устойчивость традиционных семей и даже стремление небольших семей к укрупнению. Отсюда следует вывод о том, что отсутствие личного пространства, неизбежность постоянного каждодневного общения и нахождения на глазах друг у друга всех взрослых женщин семьи, причем постоянно изо дня в день в условиях подчиненного положения младших женщин (в частности, жен младших сыновей хозяина), могли приводить к созданию очень гнетущей психологической атмосферы, особенно в тех случаях, в которых большуха (старшая женщина в семье - жена хозяина или его овдовевшая мать) страдала самодурством или имела склонность к излишней властности.
Второй причиной для внутренней психологической напряженности могло служить так называемое “снохачество”. Вот как это явление характеризует в своих мемуарах Морис Палеолог, бывший послом в 1914-1917 гг. в Российской империи: “Уровень сексуальной морали в деревнях понизился до крайних пределов. Хозяин (глава семьи) присвоил себе неограниченную власть над всеми женщинами, живущими под крышей его дома. Долгие зимние ночи, полумрак, царящий в жилых помещениях из-за нехватки света, теснота в доме и скученность живущих в нем людей способствуют самому постыдному блуду. Самым обычным делом является акт кровосмешения между хозяином и его снохой, когда ее молодой муж уходит на военную службу или на заработки в город. Этот вид сожительства настолько распространен, что существует специальное имя для него: снохачество” [18].
Широкое распространение снохачества в крестьянских семьях и отношение к нему на селе как к чему-то обыденному отмечает Н. Пушкарева [20]. Подробное описание снохачества приводит историк В. Б. Безгин в [2]. В частности, он указывает на те нередкие случае, когда хозяин, одолеваемый похотью к невестке, специально отправлял сына подальше на заработки для того, чтобы без помех с его стороны требовать от его жены оказания сексуальных услуг. Н. Пушкарева отмечает: “Даже в середине XIX в. попытки снох жаловаться на старших мужиков в семье, заставлявших вступать с ними в интимные отношения, заканчивались в лучшем случае ничем, а в худшем - наказанием пострадавшей (якобы “за клевету”)” [20, с. 127]. Можно думать, что снохачество также не способствовало установлению доброжелательной атмосферы в семье и, соответственно ее укреплению.
Вот эти два фактора, а именно: отсутствие личного пространства при условии недостаточно доброжелательного отношения всех женщин традиционной семьи друг к другу и снохачество могли служить источниками внутреннего напряжения в семье, которое в принципе могло вырваться наружу и привести к ее распаду. Единственное, что достаточно надежно стабилизировало крестьянскую традиционную семью в доиндустриальный период - так это только постоянно маячащий призрак голода и отчетливое понимание того, что большая многопоколенная семья так или иначе снижает соответствующий риск.
В традиционной (патриархальной) семье соблюдалась строгая иерархия, и поэтому между мужем и женой равноправие отсутствовало. Жена всегда занимала подчиненное положение. Фактически, она выступала в роли бесправной работницы, а также орудия деторождения и удовлетворения сексуальных потребностей мужа [7].