Особенности исторической политики советского государства в годы перестройки 1985-1991 гг
Новикова Марина
Аннотация
Предметом исследования стал процесс пересмотра советского прошлого, произошедший в СССР в годы перестройки (1985-1991). Автор проанализировал данный процесс в парадигме «исторической политики». Статья знакомит с основными векторами исторической политики, реализуемой в последние годы существования Советского Союза и факторами, которые влияли на их формирование. Автор делает акцент на описании процесса формирования контуров «исторической политики», анализе создания инфраструктуры в «пространстве памяти» и факторов, влияющих на реализацию исторической политики. Были исследованы документы и постановления, публикации в партийной печати, СМИ, стенограммы встреч и совещаний. Для определения основных принципов исторической политики был проведен дискурс-анализ выступлений первых лиц, их мемориальных речей. А также количественный и качественный контент-анализ ряда изданий, в числе которых газеты «Московские новости», журнал «Коммунист» и др. Новизна исследования заключается в комплексном описании процесса пересмотра советского прошлого, развернувшегося в годы перестройки, понятием «историческая политика». На данный момент, в историографии данный термин принято относить к явлению постсоветского периода. Автор выявляет применение основных методов и приемов исторической политики в перестроечный период и их взаимосвязь с исторической политикой в постсоветском контексте. Также в статье впервые введены в научный оборот некоторые документы из личных архивов секретаря ЦК КПСС А.Н. Яковлева и главного редактора газеты «Московские новости» Егора Яковлева.
Ключевые слова: историческая политика, политика памяти, эпоха перестройки, пространство памяти, коммеморация Октября, советское прошлое, кампания по десталинизации, преодоление прошлого, Вторая мировая война, коллективная память
The subject of this research is the process of revision of the Soviet past that took place in USSR during the years of Perestroika (1985-1991). The author analyzes the indicated process within the paradigm of the “historical policy”. This article familiarizes with the key vectors of historical policy implemented over the recent years of the existence of Soviet Union, as well as the factors that affected their emergence. The accent is made on description of the process of formation of the contours of “historical policy”, analysis of creation of infrastructure within the “realm of memory”, and factors that affect the implementation of historical policy. The author examines the documents and decrees, party publications, mass media, stenographs of the meetings and conferences. For determination of the main principles of historical policy, was conducted a discourse analysis of the performances of the top officials and their memorial speeches, as well as quantitative and qualitative content analysis of a number of publishers, including the newspapers “Moscow News”, journal “Communist”, etc. The scientific novelty consists in a comprehensive description of the revision of the Soviet past during the years of Perestroika, concept of the “historical policy”. Currently, within the historiography, this term is referred to as the phenomenon of post-Soviet period. The author reveals the application of the key methods and approaches of the historical policy during the period of Perestroika, and their interrelation with the historical policy in the post-Soviet context. The article for the first time introduces into the scientific discourse some documents from the personal archives of the Secretary of Central Committee of the Communist Party of the USSR A. N. Yakovlev and editor-in-chief of the newspaper “Moscow News” Yegor Yakovlev.
Keywords: советский перестройка историческая политика
overcoming the past, the campaign of de-Stalinization, Soviet past, commemoration of October, memory space, the era of perestroika, politics of memory, history politics, World War II, collective memory
В современной историографической ситуации актуальной остается проблема взаимовлияния исторического знания и исторической памяти, в том числе центральный вопрос проблемы - каким образом прошлое и предлагаемые различными акторами проекты его репрезентации влияют на формирование коллективной памяти и состояние общественного сознания. Данный аспект активно разрабатывается такими авторами, как А. И. Миллер [1] , Г. А. Бордюгов [2], А. Ассман [3], О. Ю. Малинова [4] и др. В большинстве своем в этих работах рассматривается «политика памяти», «историческая политика» в контексте постсоветской истории, либо на примере Германии и стран Восточной Европы, а период перестройки затрагивается факультативно. Мы в своей работе сделали попытку рассмотреть проблему «исторической политики» именно в период перестройки.
В годы перестройки (1985-1991) в Советском Союзе развернулся масштабный процесс переосмысления советского прошлого. В перестроечном политическом дискурсе отсутствовали понятия «историческая политика», «политика памяти», «преодоление прошлого». В политической риторике второй половины 1980-х апеллировали понятиями - «восполнение «белых пятен»», «выбор исторического пути», «историческая альтернатива». Термин «историческая политика» («Geschichtspolitik») появился в это время в ФРГ, в результате «спора историков» (der Historikerstreit), вспыхнувшего в 1986-1987 гг.
«Историческая политика», «политика прошлого», «политическое использование истории» - это те термины, которыми описываются целенаправленные действия властей по созданию необходимой коллективной идентичности. Как правило, понятия «историческая политика» и «политика памяти» разделяются в научной литературе. По мнению А. Миллера, который в нулевые годы актуализировал термин, «историческая политика» является частным случаем политики памяти. Для нее характерны активное участие властных структур, конфронтационность и преследование партийных интересов»[5]. Исследователь предлагает разделять «политизацию истории, с одной стороны, как явление, существующее издавна и в той или иной степени неизбежное, и историческую политику как плод вполне сознательной и целенаправленной инженерии, - с другой» [6], то есть более агрессивное вторжение власти в трактовку исторических событий для решения политических задач. В. Молодяков под политизацией истории предлагает понимать «процесс, идущий под воздействием многочисленных разнонаправленных факторов, в то время, как историческая политика это - комплекс мер власти, имеющих единое стратегическое направление, т.е. один из ключевых, но не единственный фактор политизации истории» [7,с.15]. Разногласия в исторической литературе имеются не в терминологии, а относительно «возраста» данного явления. Часть исследователей, в том числе, и уже цитируемый нами В. Молодяков, придерживаются мнения, что явление это старо, как само государство, а новым является только термин. «Моделирование исторического сознания и исторической памяти подданных и манипулирование ими и есть историческая политика государства»[7]. Миллер в свою очередь настаивает, что термин «историческая политика» корректно применять только к новейшей истории, к тому использованию прошлого в политических целях, которое характерно с момента «спора историков» в Германии, и в полной мере проявилось на постсоветском пространстве и в странах Восточной Европы. Другими словами, «историческую политику» можно отнести как раз к тому феномену, который поспособствовал рождению термина. Ученый считает те явления, которые получили имя «историческая политика», «во многом новыми и существенно отличающимися от политизации истории и политики памяти» [6, С. 6-24].
В своей работе мы проанализируем процесс пересмотра советского прошлого в годы перестройки. И попробуем дать оценку, был ли это процесс, который попадает под понятие «историческая политика»?
О необходимости пересмотра исторического наследия советского государства власть заговорила на первых же этапах перестройки. Для определения основных принципов исторической политики мы провели дискурс и контент-анализ выступлений первых лиц, их мемориальных речей, произносимых по случаю государственных праздников, а также стенограммы их встреч с акторами коммеморативного поля (главными редакторами, творческой интеллигенцией, заведующими кафедрами общественных дисциплин и т.д.).
Формирование контуров «исторической политики» можно проследить по документам и решениям, принятым в 1986 году. Отметим, что этот год в целом выглядит временем организационной подготовки к реализации политики гласности, в рамках которой и будет реализовываться новая историческая политика. В этот период началось формирование «инфраструктуры» исторической политики, определение основных акторов и разработка сценариев памяти.
Одним из агентов «пространства памяти» должны были стать профессиональные историки. Осенью 1986 года генеральный секретарь М.С. Горбачев встречается с представителями научного сообщества, чтобы призвать к новым принципам работы. В своей речи он делает акцент на важности плюрализма в их дальнейшей работе, как основном принципе: «Сегодняшние процессы нельзя подгонять под старые формулы…Поиск истины должен идти через сопоставление различных точек зрения, дискуссии и обсуждения, ломку старых стереотипов»[8]. На том же совещании Е. К. Лигачев говорил о необходимости постановки острых вопросов в исторической науке, изменениях в методах преподавания истории: «Есть, конечно, проблемы с программами, учебниками, с методикой. Но суть все же в дефиците полной правды. Когда учитель уходит от острых вопросов и противоречий социальной жизни».[8, с.4]
Историческое сообщество получило от власти социальный заказ на конструирование нового нарратива советского прошлого, о чем заявил в своем докладе, прозвучавшем 21 октября 1986 года на Общем собрании АН СССР, академик С. Л. Тихвинский. Он начал выступление с тезиса о сильнейшем импульсе, данным партией развитию общественных наук, «которые образуют незыблемую основу происходящей перестройки».[9] Докладчик, цитируя М. С. Горбачева, отмечал, что «обновление, далеко не безболезненно происходящее в нашей жизни, дает ответственнейший социальный заказ всей системе общественных наук. Советские историки с партийной принципиальностью обязаны подойти к выполнению этого социального заказа с тем, чтобы авторитет, реальная «отдача» исторической науки соответствовала современным требованиям, задачам ускорения развития нашего общества».[9] Отметим, что социальный заказ предусматривал создание привилегированных условий для ряда ученых, так, например, у них появилась возможность работать с закрытыми ранее архивами. В своем исследовании «Битва за Ленина» известный лениновед Е. А. Котеленец рассказывает, как историки Г. А. Бордюгов и В. А. Козлов, работавшие в Академии наук, перешли работать в ИМЛ, «прельщенные заманчивыми предложениями о доступе к закрытым архивам партии». [10, с.52] Правда, например, к «секретному ленинскому фонду их так и не допустили». [10, с.53]
В докладе говорилось о том, что главным принципом в работе должны стать - принципиальная критика и дискуссии. «Крайне актуально в ближайшее время провести дискуссию по периодизации советского общества. Много спорных вопросов есть и в оценках отдельных этапов Великой Отечественной войны и тут историкам предстоит большая работа», - очертил докладчик ближайший круг задач.
Основополагающие задачи для агентов исторической политики были сформулированы в 1986 году еще в ряде документов:
В Постановлении ЦК КПСС от 16 августа 1986 года «О журнале «Коммунист»» говорится, что ему теперь должна принадлежать более активная роль в дальнейшем развитии и углублении новой проблематики обществоведения. «Следует добиваться органического соединения задач исследований прошлого с задачами осмысления современности и проникновения в будущее, обращаться к прошлому, говоря ленинскими словами, с точки зрения того, что понадобится завтра или послезавтра для нашей политики». [11, с. 157] Таким образом, мы видим, что апеллирование к прошлому в годы перестройки становилось значимой частью политики. Агентам коммеморативного пространства рекомендовалось черпать опыт из ленинского наследия последних лет жизни. В Постановлении также было дано указание по коммеморативным практикам Октября, в связи с приближающимся 70-летним юбилеем. « Необходимо опубликовать серию статей, с разных сторон, показывающих многогранный опыт нашей партии и народа»…, «в публикуемых материалах должна ощущаться живая связь времен, политики, революционных традиций, их созвучие с общей морально-психологической атмосферой, сложившейся после апрельского Пленума, XXVII съезда партии». [11, с.158] Решение новых задач требовало новых участников в коммуникационном поле. Редколлегии рекомендовалось «расширить авторский актив журнала, сосредоточить вокруг него лучшие теоретические силы, энергичнее привлекать новых авторов». [11, с.158]
В 1986 году в пространстве памяти находилось уже несколько акторов. Кроме власти свой проект проработки прошлого, хоть тогда еще не было такой терминологии, был у писателей и творческой интеллигенции. Они не просто интерпретировали прошлое, а ставили новые вопросы, которые потом прорабатывались в исторической науке. Так, например, летом 1986 года Е. Долматовский обратит внимание на проблему военнопленных и призовет к тому, чтобы пропавших «без вести» считать погибшими на Великой Отечественной войне. [12] С ним согласится академик Самсонов и предложит научному сообществу «углубленно подойти к слагаемым цифры наших потерь».[13, С.222]
Нужно отметить, что «проект памяти», который формировался от «оттепели» до перестройки, когда в середине 1980-х был извлечен из писательских столов, не встретил у власти единогласной поддержки. Как можно увидеть из стенограмм Политбюро, осенью 1986 года на его заседаниях уже звучат противоречивые оценки писательскому «проекту памяти». Так, председателя КГБ В. М. Чебрикова насторожили новые аспекты в освещении темы коллективизации на страницах повести Василя Быкова «Знак беды». Он высказал подозрение, что «под коллективизацию подкапываются», повесть «дает повод критиковать коллективизацию, но неправильно представлять наше прошлое, как будто в нем не было ни одного светлого дня. [14, С.78] Стенограммы позволяют фиксировать мнение М. С. Горбачева относительно выхода подобных произведений и по поводу пересмотра «белых пятен» истории. Он связывал это с процессом гласности: « По этому пути придется идти. Я сам помню, не все молчали тогда (во время коллективизации): и кричали и письма писали. Всем рот заткнули, да еще как. Да, свобода слова - это бритва в руках ребенка. Ничего не скажешь. Перекосы будут. Но надо добиваться, чтобы позитив присутствовал и нарастал. В потоке, который уже образуется, все будет - и пена и мусор. Но в принципе - это знак весны, обновления». [14, с.81]
В свою очередь Е. К. Лигачев указывал на возможную конфликтогенность набирающего обороты процесса пересмотра советской истории. По его мнению, хоть интеллигенция и сыграла большую роль, откликнувшись на идеи перестройки, но его настораживает это настойчивое желание пересматривать прошлое, к которому призывают, например, Евтушенко и Вознесенский, и настрой на покаяние. А он, в свою очередь, прочитал роман «Дети Арбата» и понял, что эта рукопись в 1500 страниц сводится лишь к критике Сталина и нашей предвоенной политики. Ясно, что такой роман публиковать нельзя, хотя Рыбаков и грозит передать его за рубеж. [14, с.99] Несмотря на эти слова одного из главных идеологов страны, роман увидел свет на страницах «Дружбы народов» всего 3 месяца спустя.
Отметим, что уже на данном этапе закладывался один из основных конфликтов в пространстве памяти о советском прошлом - столкновение на одном коммеморативном поле травматичного и великого, победоносного прошлого. При реализации «исторической политики» власть постоянно подчеркивала, что не нужно очернять все прошлое, необходимо критиковать только культ личности, приведший к деформации социализма и жертвам, но нельзя затрагивать основы социализма и очернить все хорошее, что произошло за эти годы. Однако «снизу» «писательский проект переосмысления прошлого» был встречен с огромным воодушевлением, в стране начался бум толстых журналов, в которых публиковалась запрещенная ранее и возвращенная литература.