Перестройка запомнилась проговариванием прошлого. Так, например, ректор Московского государственного историко-архивного института, д.и.н Ю.Афанасьев рассказывал, что у себя в институте они организовали еженедельные научные чтения «Социальная память человечества». «Наконец, положено начало развитию устной истории. В наших условиях, при отсутствии, а иногда недоступности архивов - поговорить с людьми, которые участвовали в строительстве нашего общества на разных этапах его нелегкой истории, и записать их воспоминания о коллективизации, о 1937 годе, о времени Великой Отечественной войны, просто необходимо». [22]
По мнению М. Хальбвакса, «индивид вызывает в памяти свои воспоминания при помощи рамок социальной памяти. Иными словами, различные группы, на которые делится общество, в любой момент способны реконструировать свое прошлое». [23] Но, при этом Хальбвакс отмечает, что «они чаще всего одновременно и реконструируют и деформируют его. Разумеется, есть немало фактов и деталей, которые индивид забыл бы, если бы другие не хранили память о них вместо него». [23]
По результатам работы Комиссии планировалось создание нового нарратива советской истории, учитывавшего травматичное прошлое. Как заявлял М. С. Горбачев в докладе по случаю 70-летнего юбилея, «по итогам работы комиссии будут приняты соответствующие решения. Все это найдет отражение и в очерке КПСС, подготовка которого будет поручена специальной комиссии ЦК. Мы должны это сделать, тем более, что и сейчас еще встречаемся с попытками отвернуться от больных вопросов нашей истории, замолчать их, сделать вид, будто ничего особенного не произошло». [24.] В июле 1988 г. была образована комиссия ЦК партии по подготовке «Очерков истории КПСС». В авторский коллектив вошли 30 ученых, которые должны были представить разные точки зрения, версии, гипотезы на историю партии. Планировалось, что наряду с очерками будут изданы и все документы, на которые авторы опирались.
Третий вектор в проекте переосмысления советского прошлого касался второго базового сюжета в политике памяти советского общества - победы в Великой Отечественной войне. Особенностью исторической политики перестроечного периода был тот факт, что она реализовывалась синхронно с проработкой прошлого, вошедшего в историографию, как «спор историков» в ФРГ и первыми попытками реализации исторической политики в Польше, ключевым компонентом которой было обращение к катынским событиям.
В Советском Союзе реагировали на те дискуссии, которые велись на Западе, поэтому историческая политика в отношении Второй мировой войны выглядела многослойной. С одной стороны назрела необходимость в осмыслении многих аспектов военной истории, на которые в советской историографии было наложено табу. Развернувшаяся в стране кампания по десталинизации также требовала коррекции в трактовках ряда событий. У некоторых историков появилась возможность работать с ранее недоступными архивами, значительный пласт документов вводился в научный оборот благодаря публикациям в партийном журнале «Известия ЦК КПСС». Появление новых источников не могло не породить постановки новых проблем.
Но, с другой стороны, стояла задача не допустить доминирования в советской историографии тех точек зрения, что набирали популярность на Западе. Например, той, что подписание пакта Молотова - Риббентропа, особенно секретных протоколов к нему - это «спусковой крючок» для начала войны. Этот тезис неоднократно подчеркивал в своих выступлениях М.С. Горбачев. Так, на Пленуме ЦК КПСС 21 октября 1987 года лидер государства говорит о том, что пакт Молотова - Риббентропа на Западе стараются представить как разрешение к началу войны, но он был полностью в духе тех документов, что уже были подписаны, в том числе в Мюнхене. «Сегодня на Западе активно обсуждаются наши предвоенные годы. Ложь перемешивают с полуправдой, стараются создать отталкивающий образ страны с «тоталитарной» внутренней политикой и «агрессивной» - внешней. Особенно рьяны те, кто недоволен итогами Второй мировой войны - политическими, территориальными, социальными. Те, кто продолжает прикидывать, как бы их подправить, взвалить ответственность за Вторую мировую войну на Советский Союз, который якобы открыл путь подписанием пакта Молотова - Риббентропа». [25, с. 216]
В программном докладе «Октябрь: революция продолжается» Горбачев выражает свое несогласие с датой начала Второй мировой войны и вновь говорит о том, что недовольные ее результатами «заинтересованы в том, чтобы поставить историческую правду с ног на голову, перетасовать причинно-следственные связи, сфальсифицировать хронологию. В этом контексте прибегают к любой лжи, чтобы взвалить на Советский Союз вину за Вторую мировую войну». [24, с. 25]
Остановимся немного на «споре историков», который на наш взгляд, повлиял на ход и результаты дискуссий о военной истории, развернувшиеся в СССР в период перестройки.
В центре развернувшейся в ФРГ острой дискуссии между историками - оказались два принципиальных вопроса. Первый - как следует относиться к преступлениям нацизма. Являются ли они чем-то из ряда вон выходящим или вполне сопоставимы с другими преступлениями имевшими место в истории человечества. И второй - где и в чем кроются причины второй мировой войны и кого считать виновными в ее возникновении. [26]
В историографии принято связывать «спор историков» (Historikerstreit) с именами Э. Нольте и Ю. Хабермаса, а его начало с выходом в свет в 1986 году трех публикаций. В апреле в газете «Die Welt» (Ди вельт) вышла серия статей профессора университета в Кельне Андреаса Хилльгрубера, суть которых, в том числе и в том, что «защитники Восточного фронта» в конце 1944 - начале 1945 года своей «героической борьбой» спасли всю Европу от «большевистского потока». [27] В июне в газете «Frankfurter Allgemeine Zeitung» (Франкфуртер альгемайне) была опубликована статья консервативного историка Эрнста Нольта «Прошлое, которое не хочет уходить». Один из тезисов Нольте в том, что «наибольшую ответственность за преступления гитлеровцев несут большевики. Преступные акции Гитлера были обусловлены будто бы его страхом стать потенциальной жертвой «азиатских акций» большевиков, оказаться в «клетке с крысами», в которую они, по утверждению белоэмигрантов, якобы сажали своих противников и в которую, пишет он, они посадили немецких генералов, плененных под Сталинградом, чтобы добиться их выступления против Гитлера».[27]
Ответом на них стало резкое выступление с критикой подобных высказываний либерального философа и социолога Ю.Хабермаса в еженедельнике «Die Zeit» (Ди цайт).
После этих выступлений историки разделились на два лагеря, в острых дебатах между которыми оттачивались следующие тезисы:
- за развязывание Второй мировой войны несет ответственность не только Гитлер, но и Сталин (Гюнтер Гиллесен «Frankfurter Allgemeine Zeitung». 20.08.1986). [28, с. 50]
- «Летом 1941 г. у одного агрессора Гитлера была последняя возможность опередить другого агрессора»; операция «Барбаросса» была превентивным ударом (Хоффман. «Frankfurter Allgemeine Zeitung». 16.10.1986.)
- главной причиной войны и поводом для обороны явилась победа большевистской революции в России в 1917 году - Э. Нольте.
В Германии дискуссии шли одновременно с изменениями коммеморативного пространства. В июне 1986 года, к 45-летию с момента нападения на Советский Союз, в Бонне, около бундестага был сооружен памятник всем погибшим на войне, об этом факте сообщили советские газеты. Председатель фракции ХДС/ХСС в бундестаге А. Дреггер сказал про новый памятник: «Всем, кто был убит. Не упоминая ни имени, ни убеждений. Да и неизвестно, кто был убийцей, а кто - жертвой. Почтить надо особенно немецких солдат, их моральный уровень, честные убеждения, безукоризненное поведение. Знаю, о них говорят и другое, но я не допущу никаких оскорблений». [29]
Историки и в СССР и в Германии отмечали, что существует прямая связь между теми событиями, которые происходят в Советском Союзе в ходе перестройки, и характером, тематикой дискуссии, развернувшейся среди историков ФРГ. «В то время как в СССР начинают по-новому, самокритично анализировать и освещать свое прошлое (и в первую очередь сталинские годы), в ФРГ предпринимаются усилия по реидеологизации истории и оживлению старого «образа врага», - пишет Р.Д. Мюллер (Muller R.D. Der „andere Holocaust“. die Zeit. 1.07.1988.). Время развертывания «спора историков» весьма примечательно, отмечает коммунист К. Бахман, это время призыва к перестройке и гласности в Советском Союзе (Unsere Zeit. 2.11.1988.). Наличие параллелей между проблематикой «преодоления прошлого» в германской истории и критической переоценкой истории советского общества, происходящей в Советском Союзе, отмечает в докладе «Перестройка и советское общество», сделанном на конгрессе историков ФРГ в Бамберге (октябрь 1988) Д. Гейер (Frankfurter Allgemeine Zeitung. 18.10.1988)». [27, с.180]
Практически все тезисы немецких историков, касающиеся и превентивного характера войны нацистской Германии против Советского Союза, и причин развязывания Второй мировой войны, и приравнивание Гитлера и Сталина к явлениям одного порядка - оказались в центре дискуссий советских историков в годы перестройки.
Так, например, один из главных материалов юбилейного номера «Московских новостей» в мае 1990 года касался темы военнопленных. [30] Основная мысль публикации, что не только Гитлер, но и Сталин виноват в том, что столько людей погибло: «На Западе считают: миллионы наших погибших пленных - жертвы не только фашизма, но самой сталинской системы. Половину умерших от голода (самое малое) можно было бы спасти, если б Сталин не назвал их изменниками и не отказался бы послать им продовольствие через Международный Красный Крест».
В конце перестройки социологические опросы свидетельствовали, что в сознании советского народа к этому моменту произошла серьезная трансформация в оценке самого важного для цементирования нации события - отношения к Великой Отечественной войне. По данным ВЦИОМ, в ходе опроса, охватывающего 2054 человека из 10 союзных республик, проведенного в мае 1991 года, более трети опрошенных считали, что в большом количестве пролитой крови советских солдат виноваты не гитлеровцы, а собственный вождь. На вопрос, чем вызвано, что потери Советского Союза превышают потери Германии, только 6% опрошенных ответили, что жестокостью гитлеровцев, 20% - внезапностью нападения, 17% - военным и техническим превосходством Германии, а 35% - тем, что сталинское руководство действовало, не считаясь с жертвами, и 11% - слабостью, неумелостью советского командования.[31]Произошел пересмотр моральных оценок войны, победы и жертв, что прослеживается в ответе на вопрос о постановке в Советском Союзе памятника павшим с обеих сторон. Более половины опрошенных (52%) ответили на этот вопрос утвердительно. [31]
Затронем немного историю «катынского вопроса», который уже в то время являлся частью исторической политики Польши. В 1980-х годах в Польше начинается коммеморация катынских событий. В мае 1981 года там был образован специальный комитет, который организовал сбор средств на памятник погибшим в Катыни польским офицерам, тема появляется в польской историографии и становится компонентом политического и идейного арсенала «Солидарности». На заседаниях созданной в 1987 году, под давлением польской стороны, совместной комиссии советских и польских историков этот вопрос называется одним из главных, «от решения которого зависит успех деятельности комиссии». [32, с.6] А. О. Чубарьян отмечает, что в это время события в Катыни приобретают научно-политический и идеологический смысл. Они стали источником острой политической борьбы внутри Польши, использовались для усиления антисоветских настроений в разных странах, для обвинений Советского Союза в том, что он не хочет раскрыть правду о событиях в Катыни. [32]
В это время катынская тема появляется на страницах некоторых советских СМИ, в первую очередь «Литературной газеты», «Московских новостей». Журналисты писали, «опираясь на сведения, просочившиеся из Польши». [33] В «Московских новостях» «катынская кампания» развернулась в 1989 году. Появление в течение примерно года 7 объемных и острополемических публикаций, было неслучайно для газеты, которую курировал Александр Яковлев. Он сам лично был «причастен к поискам документов по Катыни, курировал работу советско-польской комиссии по линии Политбюро и был заинтересован, чтобы эти «преступления режима» были преданы огласке. [34, С. 4]
Подводя итог описанию процесса переосмысления советской истории в последние годы существования СССР, мы можем говорить о реализации «исторической политике», опыте масштабного конструирования нового нарратива. Для этого власть использовала медийное конструирование: средства массовой информации («Огонек», «Московские новости» и др), кино («Покаяние» и др), литература (Рыбаков, Солженицын, Евтушенко и другие) - все работало на создание и тиражирование определенного образа прошлого. Привлечение представителей научного сообщества, создание привилегированных условий работы, доступ в закрытые ранее архивы. Происходила институциализация пространства памяти, формирование новой инфраструктуры памяти: создавались новые общественные организации («Мемориал») и различные комиссии (Комиссия по реабилитации, комиссия по делу пакта Молотова-Риббентропа, комиссия советских и польских историков, комиссии по созданию памятников комиссия по написанию новой истории КПСС и т.д.) - все это работало на создание нового нарратива и новую коммеморацию советской истории. Активное проговаривание прошлого приводило к выработке групповой солидарности по отношению к трагическим страницам советского прошлого, но это же порождало конфликт за интерпретацию прошлого в обществе и раскол в общественном сознании, проявлением которого служили гневные письма в редакцию с запретом очернять советское прошлое, искажать правду о Великой Отечественной войне, иски в суд о защите Сталина. Приведем в качестве иллюстрации лишь небольшой отрывок из писем, пришедших в редакцию газеты «Горьковский рабочий»: «Получил приглашение от однополчан на встречу, на Украину, только предупредили: руховцы сейчас у ветеранов медали срывают. После Победы нам бы тогда и в голову не пришло, что докатимся до такой жизни… Обидно бывает, что уже и не верят тем, кто воочию видел войну и прошел фашистский ад», -- отмечает в своем рассказе В. Воронин, бывший в годы войны командиром танка танковой дивизии, воевавшей на Киевском направлении. «Обидно, что в наше время нашлись святотацы, что ради своих корыстных, далеко идущих целей стараются оболгать и принизить этот всенародный подвиг, некоторые из них договорились до того, что де нужна ли была Победа, не лучше ли было сдаться на милость врагу?», -- сокрушается в своем письме участник войны А. Цветнов. [35]