Возвращение государственного регулирования в начале 2000-х гг. выразилось в предельном ужесточении изъятия биоресурсов (механизм сдерживания) и отсутствии каких-либо программ устойчивого развития в регионе: делегирование полномочий по контролю над экономической и хозяйственной деятельностью пограничной службе РФ, дальнейший переход пограничной службы в подчинение ФСБ
РФ, полный запрет на вылов некоторых особо ценных биоресурсов, а также организация тендеров по распределению рыбопромысловых участков (РПУ) региональными органами власти и т п. Однако введение в действие таких мер не привело к значимым результатам. Автономные сообщества к этому моменту были способны с помощью робастных социальных групп предоставлять достаточно эффективно и без поддержки государства экономические и социальные блага, в том числе рабочие места с конкурентной заработной платой.
Основной единицей автономного сообщества становится самообеспечиваемое домохозяйство, порождающее остальные социальные структуры Как основной источник социального и экономического взаимодействия самообеспечиваемое домохозяйство в 1990-е гг. направляло деятельность остальных единиц по изъятию биоресурсов и делало это как в русле удовлетворения домашнего потребления мяса и икры осетровых (что вписывается в традиционную схему Поланьи), так и в меньшей степени домашнего производства коптильной продукции для внешнего рынка. С середины 2000-х гг., с уменьшением уловов, рынок становится преобладающим паттерном поведения в отношении продукции из осетровых. В то время как прилов каспийского тюленя формирует гетерогенность паттернов поведения (по крайней мере, на современном этапе).. В исследуемом случае это бригада, специализирующаяся на нелегальном вылове осетровых (далее - «осетровая» бригада) [Ermolin, Svolkinas 2016], и посредники, то есть ремесленники, являющиеся не только «брокерами» нелегального рынка, но и теми, кто первыми обрабатывает шкуры. Взаимодействие между социальными структурами сообщества подчинено реципрокным, редистрибутивным (патрон-клиентским разной степени иерархие- зированности) и в некоторых случаях сетевым рыночным механизмам, проявляющимся в зависимости от конкретной социальной единицы. Несмотря на длительную историю исследования феноменов социальной укоренённости экономической деятельности антропологами и социологами [Мосс 1996; Granovetter, Swedberg 2011; Леви-Стросс 2011], выделение различных механизмов взаимодействия принадлежит К. Поланьи, предложившему определить экономическую деятельность как соответствие принципов (паттернов) поведения (реципрокность, редистрибуция, обмен и домохозяйство) «формам интеграции» [Поланьи 2002: 86]. Паттерны, в свою очередь, порождают специфические институты [Поланьи 2002]. Такая схема в контексте проблемы укоренённости легко вписывается в выделенную О. Уильямсоном дихотомию «рынок - иерархия» как крайние полюса взаимодействия (недосоциали- зированное или пересоциализированное) [Williamson 1975]. В рамках антропологической традиции концепт реципрокности был развит М. Салинсом [Салинс 1999]. Не получившая широкого распространения и не всегда положительно воспринимаемая в российской социально-экономической науке (см., например: [Капелюшников 2005]), концепция Салинса построена вокруг различения трёх видов реципрокности - генерализованной, сбалансированной и негативной - как основных механизмов экономического взаимодействия в архаическую эпоху. Генерализованной реципрокной связью автор концепции назвал обмен, при котором дар предоставляется без ожидания немедленного получения чего-то взамен. Естественно, что такая связь, построенная на высокой степени доверия, наиболее часто будет прослеживаться в случаях родовых отношений, как и полагает Салинс. Сбалансированная реципрокность как модель обмена предполагает кратковременную отсрочку при возвращении долга либо его немедленный возврат. Базируется этот вид реципрокности на разных системах ценностей у их носителей, что несколько подрывает взаимное доверие между индивидами, оказывая влияние на проведение сделок. Наконец, негативную реципрокность характеризует соответственно одностороннее получение каких-либо благ. Индивиды в сделке преследуют узкие утилитарные выгоды, нанося ущерб дающему и стремясь достичь максимальной выгоды за его счет [Салинс 1999: 177-179]. Это последнее обстоятельство может говорить о негативной реципрокности как наиболее приближенной к характеристикам рыночного механизма. При этом, вопреки мнению Салинса, родственные связи не служат гарантом избегания негативной реципрокности. Иерархия родственных групп и (или) подгрупп генерирует ещё больший негативный реципрокный феномен, если ресурс скуден и ограничен распределением заранее установленных прав.
Упомянутая иерархичность как источник негативной реципрокности часто становится спусковым крючком для редистрибуции, то есть перераспределения благ в специфических социальных образованиях в процессе первоначальной хозяйственной деятельности. При этом разница между редистрибутивными и реципрокными механизмами заключается в наличии определённого центра принятия решений и концентрации (как материальной - ресурсной, - так и функциональной) в этом центре, порождающем в результате патрон-клиентские отношения между индивидами. Для редистрибуции характерны и чётко структурированные процедуры соблюдения неформальных контрактов, однако подкрепляемые во многих случаях сложившейся репутацией индивида: «Был ли у участников трансакции или их знакомых удовлетворительный прошлый опыт сделок с этим индивидом» [Грановеттер 2002: 53].
Как реципрокные, редистрибутивные, так и традиционные рыночные операции подразумевают наличие множественности форм денег (или социальных денег) [Зелизер 2002], когда деньги превращаются в «социально укоренённые долговые отношения» [Ingham 1996] (см. также: [Аникаева 2008]) с многоцелевым назначением. Долговой оборот предполагал в случае данного исследования и отсрочки платежа долга из-за соблюдения должником других социальных материальных обязательств, и наличие социального вспомоществования малоимущим членам сообщества.
Разветвлённое социальное саморегулирование в автономном сообществе побережья способствовало появлению на свет четырёх звеньев нелегального рынка в предгорной и горной областях Дагестана и в меньшей степени в Казахстане начиная с 1990-х гг. Постепенно укреплявшиеся сетевые связи определили специфику специализации на каждом звене рынка шкур (и в гораздо меньшей степени - жира) каспийского тюленя, став одним из важных источников развития автономного сообщества в горных районах республики, существующим в данный момент параллельно с прибрежным.
Прилов каспийского тюленя и структура нелегального рынка товаров из тюленя в Дагестане
Предумышленный прилов каспийского тюленя можно считать продуктом длительного существования легального и нелегального рынков осетровых в регионах Каспия, включая три прибрежных российских региона, Азербайджан, прибрежные регионы Казахстана и в меньшей степени Туркменистан и север Ирана, где благодаря глубоким водам не было нерестовых площадей [Ruban, Khodorevskaya 2011], а также отсутствовали возможности использования кустарных технологий. Значительное сокращение с начала 2000-х гг. запасов осетровых на Каспии, ударившее по масштабам рынка, привело к тому, что рыбаки из нелегальных бригад, специализировавшиеся на вылове исключительно осетровых, всё чаще стали доставлять на берег мёртвые туши тюленей [Ermolin, Svolkinas 2016]. Тюлень как объект промысла для местных рыбаков впервые обозначается в середине XVIII века (Северный Каспий). Однако неограниченная легальная и нелегальная (с середины 2000-х гг.) добыча привела к тому, что к концу 2000-х гг. популяция оценивалась в 104-168 тыс. особей, согласно модели возрастной популяционной структуры [Harkonen et al. 2008; Dmitrieva et al. 2015]. Несмотря на введение достаточно жёстких санкционных мер со стороны государства в рамках курса на ужесточение регулирования изъятия ценных биоресурсов, анализ количества туш тюленей, поступающих на рынки Дагестана и отчасти Казахстана, показывает постоянное увеличение доли тюленей в уловах осетровых [Dmitrieva et al. 2013; Ermolin, Svolkinas 2018].
Основными товарами, производимыми из тюленей, являются жир, шкуры и в меньшей степени желчь. Шкуры, с одной стороны, жир и желчь, с другой, реализуются через разные сегменты рынка. Если производство товаров из шкур тюленей - хорошо налаженный бизнес, то реализация жира и желчи является адресной. Жир и желчь тюленя считаются хорошим средством при лечении туберкулёза и ревматизма, поэтому наиболее значительный спрос на эти товары существует в тюрьмах, а также среди пожилых людей. Однако жир можно найти и в свободной продаже на прилавках локальных рыбных рынков.
Особенностью нелегальных рынков биоресурсов является частое совмещение разных ролей одним и тем же актором, что в большей степени не увязывается с концепцией Беккерта и его коллег, для которых роли акторов более или менее чётко соотнесены с определёнными функциями: «Производители, потребители и посреднические регулирующие агентства, начиная с государства и заканчивая трейд- юнионами, лобби-группами и социальными движениями» [Beckert 2010: 611].
Акторы на таких рынках часто вынуждены концентрировать в своих руках потоки информации, поступающей от разных звеньев, и совмещать, например, функции организатора добычи ресурса и посредника между первичными присваивателями со стадией производства. В то же время посредник может совмещать функции непосредственного связующего звена с первичной обработкой сырья. Концентрация потоков информации означает и контроль, осуществляемый акторами, за конкуренцией на данном сегменте рынка, если не существует ограничительных факторов (родовые отношения, в том числе иерархия внутри родовых групп, влияние капиталов от миграции членов сообщества и т. д.).
Подобная ситуация во многом характерна для тех регионов, где звенья рынка расположены недалеко друг от друга (в исследуемом случае расстояние между первым и четвёртым звеньями составляет около 200 км; см. рис. 1) и (или) уровень коррумпированности местных органов исполнительной власти (ОИВ) и правоохранительных органов достаточно высокий, то есть трансакционные издержки на посредническую деятельность значительно снижены, а коррумпированность связей и концентрация потоков информации сокращают время на получение дополнительных гарантий обеспечения безопасности неформальных сделок на рынке. ОИВ и правоохранительным органам нет необходимости контролировать потоки, что достаточно сложно, если учитывать их невидимость. Эти условия создают хорошие возможности для решения обозначенных Рёйтером и позже Беккертом и его коллегами проблем координации (кооперация, ценность и конкуренция), создающих в любой ситуации неопределённость на рынке [Reuter 1985; Beckert, Wehinger 2013], однако существенно усложняют проблему несоблюдения регулятивных норм [Bunnefeld et al. 2013].
Таким образом, в структуре нелегального рынка продуктов из каспийского тюленя в Дагестане необходимо выделить четыре звена:
— непосредственно прилов тюленя или его специальный вылов. Осуществляется в поселениях северной части Дагестана неофициальными и официальными (артельными) бригадами, располагающимися на берегу Каспийского моря, а также рек. В рамках этого звена нелегальный рынок тюленя пересекается с рынком осетровых;
— скупка туш или шкур, первичная обработка шкур посредниками и извлечение жира и желчи в некоторых крупных поселениях. Осуществляется в прибрежных поселениях Каспия;
— скупка туш или шкур, первичная обработка шкур посредниками в предгорных поселениях Дагестана. Отличительной чертой данных посредников является то, что они обладают холодильными камерами для хранения большого объёма туш (до 2000 экземпляров). Холодильники предоставляют им преимущества в ценообразовании и соответственно в дальнейшей перепродаже;
- производство товаров широкого потребления из шкур тюленя: шапок, кепок, дублёнок, сапог и туфель. Осуществляется в горных районах Дагестана. Является частью традиционного ремесленного «шапочного» промысла. Товар далее поступает на рынки разных регионов России (в основном - в районы Крайнего Севера, Москву и Санкт-Петербург).
Примечание: Районы, где проводились основные полевые исследования, обозначены цифрами 12 (Кизилюртовский район), 13 (Махачкала), 6 (Бабаюртовский район), 4 (Кизлярский район), 3 (Тарумовский район). Первоначальная информация была получена в Гумбетовском (16) и Левашинском (24) районах.
Рис. 1. Карта Республики Дагестан с обозначением районов проведения исследования
Методология исследования
Поскольку исследование продолжается, в данной статье в основном затрагиваются социальные и экономические процессы, происходящие в первом и втором звеньях нелегального рынка. Исследование прилова как экономико-социального явления началось с участия автора статьи в рабочем совещании «Каспийский тюлень: современный статус, проблемы сохранения и использования», организованным Институтом проблем экологии и эволюции (ИПЭЭ) РАН в марте 2015 г. и в последующей экспедиции (лето 2015 г.) в поселения прибрежного и предгорного Дагестана. Многочисленная информация по прилову поступала автору в ходе реализации проекта по исследованию социальных аспектов осетрового браконьерства (2011/2012-2016 гг.).
Таким образом, удалось аккумулировать данные по социальным и экономическим процессам в регионе начиная с первой полевой экспедиции лета 2012 г. и заканчивая последней, проведённой в марте 2017 г. Если принимать во внимание экспедиции, совершённые с 2012 г., то всего было проведено 10 полевых экспедиций протяжённостью от двух недель до трёх месяцев; из них три экспедиции были специально ориентированы на исследование проблемы прилова как социального и экономического явления; только одна экспедиция проходила в горных районах (2015 - март 2017 гг.).
Прошлые экспедиции, проводимые в рамках проекта по осетровому браконьерству, определили дальнейший выбор обоснованной теории (grounded theory) как основы методологии исследования [Glasser, Strauss 1967; Жеребцов 2004]. Обоснованная теория исходит из данных, полученных в ходе практики, а не предполагает получение данных на основе уже существующей теории. В начале метод строился на транскрибировании, кодировании по заявленным темам уже проведённых интервью, фокус-групп (с начала 2012 г.) и полевых наблюдений, отражённых в этнографическом дневнике (всего с 2012 г. было сделано 472 страницы записок, из которых 120 страниц - в результате трёх последних экспедиций) [Munck 2009]. В записки вносилась информация не только по результатам неформальных встреч или бесед, но и прямых наблюдений на основных площадках деятельности в сообществе [Sanjek 1990]. Затем кодированные данные были соотнесены с паттернами, появлявшимися в результате трёх целенаправленных экспедиций. При этом использовались процедуры для проверки валидности данных.
Всего в 2012-2017 гг. было проведено 58 полуструктурированных интервью (длительностью от 30 мин до 4 ч.) и четыре фокус-группы (по два часа в среднем) с рыбаками, членами их семей, директорами рыбодобывающих предприятий региона, с посредниками из прибрежных и предгорных районов и с ремесленниками из горных поселений. Из них 13 интервью и одна фокус-группа - за время непосредственного изучения прилова; четыре интервью - в районах Крайнего Севера России и три интервью - в Азербайджане; 34 интервью были проведены по вопросникам, разработанным в рамках социобиографического подхода (life-story approach) [Peacock, Holland 1993; Bruner 2004; Рождественская 2012]. Использование социобиографии задумывалось как исследование «карьерного пути» рыбака Рыбаков, которых обычно отождествляют с браконьерами, автор предпочитает называть рыбаками, специализирующимися на вылове осетровых, так как это лучше отражает их самоидентификацию., постепенно добавившее много информации о мотивации криминальной активности до и после резкого сокращения запасов осетровых, о взглядах респондентов на политическую, экономическую и социальную системы, об отношениях в сообществе и т. д. Предварительная работа, проведённая до использования подхода, заключалась в изучении биографий членов семей поселений - площадок для исследования. Внимание было уделено публикациям в местных газетах и журналах, а также архивным материалам по истории развития рыболовецких поселений. Интервью с 26 респондентами проводились в три раунда, что позволяло усилить доверие между респондентом и исследователем [Spiro 1996] ^м. подробнее приложение).