Материал: Преступление. как жизненный факт
11
емое законом», «всеми осуждаемое поведение», «идеологическое осуждение», «нарушение прав человека», «социальный вред», «форма неравенства», «ограничение возможности инакодействия», «власть отрицать других», «мышеловка властей», «историческое изобретение», «социальный конструкт» и даже «форма нормального поведения»10.
Многообразные оценки акта негативного поведения человека могут быть разведены по двум общим группам – формального, или юридического, и неформального, т. е. не юридического характера. Так догма права предписывает законодателю, правоприменителю, эксперту подходить к оценке общественно опасного деяния (действия или бездействия) путем определения наличия в этом деянии установленных законом признаков. Но при этом большое значение имеет мировоззрение правоведа, его правосознание и профессиональный опыт, чтобы безошибочно оценить деяние. Хотя поступок человека невозможно с исключительной точностью измерить по «шкале» уголовного закона, «взвесить» на весах Фемиды, поскольку в нем существенную роль играет субъективный фактор. Тем более, что в фокусе преступления бывают отражены, прежде всего (нередко, заметим, не самые худшие), свойства человека, его сознания, воли, сердца и тела.
Трудность в объяснении преступления создает сам человек, который, как известно, даже для себя самого является извечной загадкой. Кто он по природе – носитель добра или зла? Что отличает человеческую природу: врожденное стремление к созиданию или к разрушению?
Конечно, можно предположить, что человек – исключительно вместилище добра и созидатель, как считают представители гуманитарной этики11. Но, в таком случае, почему бы не согласиться и с их противниками, полагающими, что человек по природе склонен к враждебности, завистливости, ревности и т. п.?
10См.: Гилинский, Я.И. Криминология. Курс лекций / Я.И. Гилинский. – СПб., 2002. – С.
30.При этом Я.И. Гилинский ссылается на: Barak G., Muncie J., McLauglin E.; Milvonovis D. и других зарубежных ученых.
11См.: Фромм, Э. Психоанализ и этика / Э. Фромм. – М., 1993. – С. 162.
12
Наверное, следует признать и то, и другое, как предполагал З. Фрейд, который «не рассматривает человека ни как по существу доброго, ни как по существу злого, но как ведомого двумя равными и противоположно направленными силами»12. Дуалистический взгляд на природу человека характерен для многих гуманитариев. Он вполне объясним, поскольку весь мир и человек в нем как органическая составляющая подвластен закону единства и борьбы противоположностей.
Ценностное |
|
Антиценностное |
(добро) |
|
(зло) |
|
|
|
Акт
поведения
человека
Норма |
Норма |
нравственности |
права (УК РФ) |
Условия реального места и времени оценки
Рис. 1. Нравственно-правовая оценка преступления
Преступление – явление парадоксальное: в нем мы находим, как явное выражение зла, так и не менее очевидное проявление… добра (см. рис 1). И это, к сожалению, нормально, т. е. соответствует названному выше закону. Потому и существует довольно распространенное мнение, на которое, в частности, ссылался академик РАН В.Н. Кудрявцев: «Отнюдь не всякий, кто
12 Указ. соч. – С. 164.
13
соблюдает законы, хорош, и не всегда можно назвать плохим их нарушителя»13.
В преступлении нередко проявляется элемент этики, акт мужества, решения личных, политических проблем, удали, искусности в каком-либо деле и т. д. Например, убийство в рыцарском поединке, позже в дуэли, соперника было делом чести, доказательством нежнейшей любви к избраннице. Честь самурая вообще ценилась дороже жизни, даже собственной. Достаточно было одного слова, задевшего честь самурая, неуважительного отношения к воину, чтобы в ход было пущено оружие. Преступление как элемент корпоративной этики воспринималось всеми рыцарскими кодексами – самурайским, европейским, русским (идеологом которого был И.С. Пересветов).
Один из основоположников классической школы учения о преступлении (уголовного права и криминологии) Чезаре Беккариа писал: «Существует замечательное противоречие между гражданскими законами, охраняющими личность и имущество граждан более ревниво, чем что-либо другое, и законами так называемой чести, для которой общественное мнение дороже всего»14. И далее Ч. Беккариа так писал об одном из кровавых обычаев, распространенных среди высших сословий – поединках: «Тщетно пытались законы, угрожая смертью принявшему вызов на поединок, искоренить обычай, объясняемый страхом перед тем, чего некоторые боятся больше смерти. Человек чести знает, что, лишаясь уважения других, он будет обречен на совершенное одиночество – состояние, невыносимое для общественного человека, или же станет мишенью для насмешек и оскорблений, повторение которых пересилит страх перед наказанием»15.
Анализируя этические системы средневековой Европы, Габриэль Тард писал, в частности, о воровстве как «почетном занятии» немецких дворян, «рыцарях-грабителях», о важных сеньорах, делавших забаву из воровства и
13Кудрявцев, В.Н. Преступность и нравы переходного общества / В.Н. Кудрявцев. – М.: Гардарика, 2002. – С. 37.
14Беккариа, Ч. О преступлениях и наказаниях / Ч. Беккариа // Законность. – 1993. – № 2. – С. 33.
15Беккариа, Ч. Указ. соч. / Ч. Беккариа // Законность. – 1993. – № 3. – С. 30.
14
поджогов, об аристократических убийствах, привилегированных отравлениях при дворцах и замках, об изнасиловании, считавшемся «еще большим, чем грабеж, убийство и поджог, развлечением для военных и правящих классов», обычае насиловать и грабить в военное время как военной этике16.
Говоря о преступлении как элементе этики, нельзя обойти вниманием обычаи и нравы русского народа (с его кулачными боями, ритуальным воровством, кровной местью), купечества (обманывающего на ярмарке и спешащего замолить свой грех, увлекающегося медвежьей травлей).
Описывая жестокие обычаи языческих славян, Н. М. Карамзин писал, «что всякая мать имела у них право умертвить новорожденную дочь, когда семейство было уже слишком многочисленное…Сему обыкновению не уступало в жестокости другое: право детей умерщвлять родителей, обремененных старостями и болезнями, тягостных для семейства и бесполезных согражданам»17. И никто никого при этом не считал извергами: напротив, например, те же «отцеубийцы» славились почтительным отношением к родителям и заботой об их благосостоянии18. Очевидно, идею эвтаназии, активно обсуждаемую сегодня в обществе, следует представлять не столько «эхом» «дерзкой» культуры Запада, сколько варварской культурой и русских славян.
Интересен и такой обычай древних славян, как оправданное воровство. Так, всякий путешественник воспринимался ими как бы священным. Его старались хорошо угостить. При этом, если бедный человек был лишен возможности угостить иностранца, ему позволялось украсть нужное у соседа богатого, т. е. важный долг гостеприимства оправдывал преступление19.
Подобные обычаи существовали у славян и в поздние времена. Например, в XI-XIII вв. ловкое и умелое воровство народом Древней Руси рассмат-
16См.: Тард, Г. Преступник и преступление. Сравнительная преступность. Преступления толпы / Сост. и предисл. В.С. Овчинского. – М.: ИНФРА-М, 2004. – С. 120 – 125.
17Карамзин, Н.М. История государства Российского: в 6-ти книгах / Вступительная статья
В. Г. Перельмутера. Книга 1 / Т.1 / Н.М. Карамзин. – М., 1993. – С. 65.
18Там же. – С. 39.
19Там же. – С. 64.
15
ривалось как дело доблести;20 а в конце XIX века в российских селениях девушкам и парням прощалось «ритуальное воровство» – ради получения средств для оплаты расходов на посиделки21.
В реальной жизни, например, убийство (даже самоубийство) как умышленное лишение жизни человека человеком во все времена оценивалось и ныне оценивается по-разному, даже с позиции права: убийство матерью новорожденной дочери (но не сына, будущего воина) в слишком многочисленном семействе как жестокий варварский обычай славян и убийство матерью новорожденного ребенка как преступление у современных русских славян; самоубийство как ритуальный самурайский акт морального самоосуждения; как самопожертвование в форме добровольного сжигания жены с трупом мужа у древних славян и, наконец, как преступление (вид убийства), запрещенное только петровскими «Воинскими артикулами» (1715 г.) и караемое… смертной казнью, и др.
Известно же, что добро и зло легко поменять местами; и вовсе не манипулируя этим, а добросовестно усматривая в том и другом случае – подвига и преступления – долг и превосходное намерение (по Гегелю), например, намерение истребить дурное (зло). В этом случае субъект, совершающий убийство, находит в нем «удовлетворение чувства своей правоты, права вообще, и уверенность в дурных свойствах другого, его неправоты по отношению ко мне или к другим, по отношению к миру или народу вообще»22. И в таком убийстве «исчезает» всякое различие между добром-подвигом и зломпреступлением.
Но такого не должно быть в условиях конкретной правовой реальности, в рамках действующего законодательства, «должные» нормы которого, говоря словами Еллинека, представляют собой «минимум моральности»23. В свя-
20 См.: Миронов, Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). В 2 т.2-е изд,, испр. / Б.Н. Миронов. – СПб, 2000. – С. 69.
21Там же. – С. 69.
22Гегель, Г.В.Ф. Философия права. – С. 188.
23См.:Сорокин, П.А. Человек. Цивилизация. Общество / Общ. ред., сост. и предисл. А.Ю. Согомонова: Пер. с англ. / П.А. Сорокин. – М., 1992. – С. 79.