В-четвертых, США оказались на второстепенной роли в этой сложной региональной ситуации, их попытки установить контакты с талибами не увенчались успехом, а оставшаяся на территории Северного альянса инфраструктура ЦРУ не позволяла влиять на ситуацию.
Исходя из сказанного, в качестве главных политических предпосылок начала Соединенными Штатами и их союзниками по НАТО афганской военной кампании в 2001 г. можно считать необходимость перехвата политической инициативы в делах региона и необходимость внесения большей определенности и предсказуемости в региональную политическую ситуацию. Мотив возмездия после терактов 11 сентября 2001 г. сыграл роль casus belli.
Результаты «воссоздания государства» в Афганистане.
Спустя тринадцать лет с начала военной кампании, когда войсковые контингенты стран Североатлантического альянса завершили свою миссию в Афганистане, внешнему наблюдателю необходимо ответить на вопрос: достигнуты ли политические цели кампании? Ответ на него будет утвердительным с некоторыми оговорками.
В регионе, включающем в себя Средний Восток, Южную Азию и Центральную Азию, Со- единенные Штаты укрепили свои политические позиции. Сегодня там нет ни одного серьезного политического или экономического процесса, который бы происходил без участия американской стороны. Однако такой констатации явно недостаточно для понимания сложившегося положения дел.
Политический феномен Аль-Каиды еще нуждается в полноценном исследовании, но в дан- ной статье вполне адекватным будет его определение как неструктурированного конгломерата радикальных исламских (суннитских) политических сил, находящихся за пределами современной системы международных отношений. Правда, это не значит, что системные игроки и Аль-Каида никак не взаимодействуют. Тем не менее Аль-Каида сегодня представляет собой маргинальную политическую силу в Афганистане и регионе в целом. Американская сторона оценивает макси- мальную численность этого движения в несколько сотен человек, что не позволяет говорить о нем как о серьезном претенденте на власть в тридцатимиллионной стране. Его участники сосредоточены в восточных провинциях Нангархар, Кунар и Нуристан. При этом Нангархар и Кунар относятся к наиболее бедным про- винциям Афганистана, имея по данным Всемирного банка соответственно 60 и 62% населения за чертой бедности. Нуристан, являясь не столь бедным регионом (25% населения проживает за чертой бедности), остается самой малочисленной провинцией Афганистана (чуть более 140 тыс. человек). К тому же Нуристан наряду с Кунаром находится в стороне от основных транспортных маршрутов.
Таким образом, малочисленные боевые группы так называемой Аль-Каиды локализованы на востоке страны и их существование обусловлено радикальной политической реакцией части населения вследствие бедности и крайней ограниченности социально-экономических перспектив. К тому же за симпатии радикально настроенной части населения Аль-Каиде приходится бороться с гораздо более многочисленным Талибаном.
Конфликтный характер ситуации в южных провинциях определяется еще и тем, что их с запада на восток пересекает дорога, служащая одним из важнейших транзитных афганских маршрутов. Контроль над этой дорогой - задача любой власти в Кабуле, равно как и производителей опиумного мака. С другой стороны, для талибов на юге Афганистана и населения, производящего опиумный мак, это задача сохранения нынешних позиций. Следовательно, сегодняшний афганский Талибан социально-политически, идеологически и территориально фрагментирован (есть также и пакистанский Талибан, но его рассмотрение здесь не входит в наши задачи). Речь идет как минимум о двух фракциях: восточной, опирающейся на бедное и радикально настроенное население и конкурирующей с другими местными радикальными движениями, и южной, опирающейся на крестьян, стремящихся сохранить нынешний уровень социально-экономической стабильности и вряд ли готовых рисковать этой стабильностью ради захвата власти в Кабуле.
И, хотя политическая обстановка в Афганистане остается крайне сложной, говорить об угрозе повторного захвата власти талибами вряд ли следует. Более того, продолжающийся процесс разложения племенной организации этноса пуштунов, составляющего фундамент Талибана и других исламистских радикальных течений, разрушает основу того племенного копромисса, который позволил талибам захватить власть в стране в 1996 г. Неразрешенной остается проблема трансграничного характера указанных радикальных движений, проблема их нахождения в северо-западной части Пакистана.
Однако и в Пакистане они опираются на бедные радикально настроенные слои населения и испытывают все те же трудности, связанные с фрагментацией самих движений и процессом разложения племенного строя пуштунов. Что касается вопроса о связи этих движений с пакистанскими спецслужбами, то для ответа на него важно учитывать эволюцию расклада сил в регионе в последние два десятилетия.
Об уменьшении политической роли Талибана говорит и закрытие представительства движения в Дохе летом 2013 г. К тому же на фоне усиления позиций исламских радикалов в соседнем регионе Ближнего Востока вследствие событий «Арабской весны» и гражданской войны в Сирии политическая повестка талибов приобрела сугубо локальный характер, перестав быть актуальной для суннитского мира в целом.
Другими словами, Талибан маргинализовался не только внутри Афганистана, но и в контексте региональной системы международных отношений. Безусловно, это является следствием многолетней военной кампании Соединенных Штатов и их союзников по НАТО в Афганистане.
Прежде всего необходимо обратить внимание на очередной цикл выборов афганского президента и рассматривать его сквозь призму этноплеменного консенсуса, на котором базируется политическая система современного Афганистана. Хамид Карзай оба свои президентских срока занимался достижением и поддержанием такого консенсуса, основу которого составляют пуштунское большинство и узбекское и хазарейское меньшинства.
В то же время все три страны, особенно Япония и в несколько меньшей степени Австралия и Индия, входят в число ключевых государств, содействующих восстановлению Афганистана. Проявление указанных двух системных тенденций определяет и долгосрочный характер участия Америки в делах Афганистана - роль арбитра интересов промышленных держав региона, связанных с рынками сбыта, рынками ресурсов, а также с континентальными транспортными коридорами. В афганском вопросе также значимыми являются политические процессы в исламском мире в целом. В первую очередь следует говорить о политических противоречиях суннитской и шиитской ветвей, которые поддерживаются соответственно Саудовской Аравией и Ираном. Интересы этих государств пересекаются как в Афганистане, так и в Пакистане.
И так, при написании первой главы можно прийти к следующему выводу:
Политика, проводимая США в отношении Афганистана, изначально определялась необходимостью восстановить их участие в делах региона. Главным итогом военной кампании НАТО в Афганистане стала политическая маргинализация Талибана и других радикальных исламистских течений. Политическое будущее Афганистана зависит от того, насколько его власть будет способна поддерживать и развивать наметившийся этноплеменной консенсус, создавать условия для повышения уровня жизни в восточных провинциях, интегрировать их граждан в легальный политический процесс и создать легальную экономику в южных провинциях. Непосредственно для Вашингтона после 2014 г. ключевыми задачами в Афганистане являются сохранение политических рычагов воздействия на афганские силы безопасности как важный институт политического и экономического порядка, а также содействие расширению транзитного потенциала и диверсификации внешней торговли.
В региональном контексте для американцев наиболее закономерной представляется роль арбитра интересов промышленных держав региона, связанных с рынками сбыта, рынками ресурсов, а также с континентальными транспортными коридорами.
2. Афганистан в современном системе международных отношений
2.1 Основные направления внешней политики Афганистана
Говорить о существовании исламского мира, как консолидированного актора мировой политики сложно, поскольку он существует, скорее, как некий виртуальный проект. Ситуация модифицируется, если принять во внимание существование негосударственных субъектов исламского мира, таких как неправительственные транснациональные исламские движения, исламские этнические общины внутри государства. Исламский мир на международном уровне - не проект, а реальность. Следовательно, в условиях пограничного перехода от индустриального к постиндустриальному обществу в исламских странах все большую силу во внешней политике начинает играть именно политический ислам.
Межгосударственные и межэтнические противоречия и конфликты на религиозной почве являются одним из проявлений религии в сфере политики. В истории неоднократно можно было видеть политические процессы, происходящие под религиозными лозунгами, и религиозные процессы, имеющие политическое значение. Поэтому, прежде всего, нужно учитывать конкретное содержание политических религиозных сюжетов и идей, как и религиозное формирование конкретных политических целей. Религиозные войны и конфликты были известны и в прошлые эпохи, но в ХХ-XXI вв. они приобрели масштабный, можно сказать, мировой характер, несмотря на научно-технический прогресс и глобализацию. Соединение религиозных и политических факторов находило и находит выражение в таких феноменах, как религиозные войны, религиозный пацифизм, в других явлениях религиозно-политической жизни3. Наблюдается также развитие религиозных организаций и их усиление на международной арене.
Религиозные организации имеют большие возможности влияния на формирование национального самосознания и его гуманизацию. Распространение идей религиозной и национальной толерантности, уважительного отношения к людям иной культуры, организация постоянного межвероисповедного диалога могут способствовать межэтнической интеграции, усилению чувства общности у граждан.
Не смотря на все усилия подобных организаций, конфликты и наиболее жестокие войны между государствами и внутри стран с участием религиозного фактора можно увидеть на примере Ирана и Ирака, Индии и Пакистана, Палестины и Израиля, республик бывшей Югославии.
По оценкам Pew Research, конец XX - начало XXI веков характеризуется глобальным исламским подъемом. В результате иммиграционных волн с Ближнего Востока, Северной Африки и Юго-Восточной Азии значительно увеличилась мусульманская диаспора во многих странах Запада, население которых исповедует другую религию. При этом претензии и требования мусульман носят все более агрессивный характер. Данное обстоятельство вызывает ответную реакцию со стороны представителей других религий, их сопротивление становится все более очевидным. Форму откровенного и воинствующего христианско-мусульманского противостояния оно приобретает в странах Африки. В США после 11 сентября 2001 года - новый подъем евангелистского фундаментализма и негативная реакция на ислам2. После сжигания Корана в Америке одним из пасторов - усиленная враждебность мусульман к Западу.
Как представляется, обострению религиозных разногласий могла способствовать происходящая в мире глобализация, в том числе благодаря развитию технологий, таких как связь, интернет. Общение людей, придерживающихся одинаковых взглядов, убеждений (не обязательно даже религиозных), становятся практически беспрепятственно по всем континентам. Это может служить благодатной почвой для взращивания подобных процессов.
Так, взаимодействие ислама и политики не ослабевает, интерес к этой проблеме возрастает, что во многом связано с событиями в Афганистане и на Ближнем Востоке в последние годы. По всей видимости, демографический рост в странах с населением, исповедующим ислам, подверженность в нынешних социально-экономических и политических условиях в мусульманском мире большинства населения религиозному влиянию вызывают глубокую озабоченность мировой общественности и сохранение исламофобских настроений1. В центральноазиатских странах увеличивается число приверженцев радикального ислама. По всему миру растет количество новообращенных в эту религию. Соответственно, внутренняя и внешняя политика каждой страны строится с учетом экономической, социальной, демографической составляющих, в том числе важной является и религиозная компонента. Поэтому и противостоять конфликтам на религиозной почве можно только общим стремлением всех религий к поддержанию мира и согласия между собой.
Ситуация осложняется тем, что, по мнению международных экспертов (ООН), к 2050 году численность мусульман будет превышать количество людей, исповедующих христианство (в настоящее время самая крупная мировая религия по численности последователей). Так, предполагается, что в Центральной Азии количество мусульман вырастет более чем на 20 процентов, а на территории от Турции до Пакистана число населения, исповедующего ислам, будет около 302 млн. человек.