счастливые и гордые (т. е. довольные собою) забываютъ Бога, и что о немъ вспоминаютъ несчастные и кающiеся. При томъ мы не такъ грубо, какъ
Штраусъ, понимаемъ д йствiе религiи; подъ ея влiянiемъ чистота и
совершенство могутъ быть отчасти достигаемы людьми въ зд шней жизни, а
не составляютъ какого-то вн шняго дара, получаемого ими по смерти.
Какъ бы то ни было, побужденiе къ религiи заключается въ томъ, кàкъ
понимаетъ челов къ мiръ физическiй и мiръ нравственный. Если и тотъ и
другой мiръ таковы, что возбуждаютъ ужасное чувство, то религiя им етъ свое
оправданie. Сл довательно, кто говоритъ противъ религiи, тотъ естественно
становится на точку зр нiя оптимизма, тотъ чувствуетъ желанiе доказать, что и мiръ физическiй очень хорошъ, и мiръ нравственный не долженъ пугать
челов ка. Такъ поступаетъ и Штраусъ: о мiр нравственномъ онъ, какъ мы
уже зам тили, почти ничего не говоритъ, едва его касается (н мцы нынче очевидно такъ горды, что забываютъ Бога); но за мiръ физическiй онъ
вооружается вс ми силами, онъ д лаетъ изъ него новаго бога, вселенную, Universum, и возвеличиваетъ его пышными похвалами.
"Мы видимъ въ мiр ", говоритъ онъ, "непрестанныя перем ны; но скоро
въ этихъ перем нахъ мы открываемъ неизм нное, порядокъ и законъ. Мы
видимъ въ природ р зкiя противоположности, страшную борьбу; но
находимъ, что вс мъ этимъ строй и гармонiя ц лаго не нарушаются, а
напротивъ поддерживаются. Мы видимъ дал е н который постепенный xодъ,
образованiе высшаго изъ низшаго, изящнаго изъ грубаго, н жнаго изъ
суроваго. И сами мы т мъ больше преусп ваемъ какъ въ личной, такъ и въ
вашей общественной жизни, ч мъ больше намъ удается въ ceб и вокругъ себя
тоже подчинить закону то, чтó произвольно изм няется, развить высшее изъ
назшаго, н жное изъ грубаго".
"Подобныя вещи, когда мы встр чаемъ ихъ въ сфер челов ческой
жизни, мы называемъ разумными и добрыми. Сл довательно мы не можемъ не
называть такъ и того, чтò соотв тствуетъ имъ въ мiр насъ окружающемъ. И такъ какъ мы чувствуемъ себя безусловно зависящими отъ этого мipa, такъ какъ только изъ него можемъ выводить и бытiе и устроенiе нашего существа, то вы должны разсматривать мiръ, и притомъ въ его полномъ понятiи, въ
смысл вселенной (Universum), какъ источникъ всего разумнаго и добраго". "И такъ, то, отъ чего мы чувствуемъ себя въ безусловной зависимости,
никакъ не есть только грубая сила, передъ которой мы преклоняемся съ н мою
покорностiю, а вм ст и порядокъ и законъ, разумъ и доброта, которымъ мы
вручаемъ себя съ любовью и дов рiемъ. И еще бол е: такъ какъ мы
способность въ разумному и доброму, признаваемую нами въ мiр , находимъ
въ самихъ себ , и находимъ себя существами, которыми это доброе и
разумное чувствуется, познается, въ которыхъ оно должно сд латься
личнымъ, то мы вм ст чувствуемъ въ себ т сн йшее сродство съ т мъ, отъ чего зависимъ, мы находимъ себя при зависимости свободными, и въ нашемъ
чувств къ вселенной см шивается гордость со смиренiемъ, радость съ преданностiю" (стр. 142--4).
Это называется пантеизмомъ. Но пантеизмъ взятый въ своемъ чистомъ
вид , какъ логическое требованiе привести все существующее къ единству и
поставить связь и зависимость между вс ми формами бытiя, есть ученiе очень
общее, совершенно неопред ленное и можно сказать ничему не
противор чащее. У Штрауса же пантеизмъ является въ очень сильной и
странной окраск . Штраусъ говоритъ о любви, преданности, смиренiи,
дов рiи... То есть онъ взялъ религiозныя чувства, которыя возможны только по отношенiю къ личному Богу, и съ величайшей наивностiю утверждаетъ, что
мы можемъ перенести ихъ на вселенную, что мы можемъ не в рить въ Бога, и
однако же вполн сохранить въ себ религiозное настроенiе. Какая
поразительная непосл довательность! Можетъ быть въ душ Штрауса она
какъ нибудь и уживается; но вольнодумцы вс хъ странъ посм ются надъ нею,
какъ надъ нел постiю. Преданность, смиренiе! Кому и передъ к мъ, когда мы
сами владыки своей судьбы, когда въ насъ заключается лучшiй цв тъ вселенной?
Можетъ быть однако же для языка, употребляемого Штраусомъ, можно
бы было еще прiискать какой нибудь смыслъ (во всякомъ случа не прямой),
если бы Штраусъ въ своей книг являлся д йствительно пантеистомъ, если бы
онъ в рилъ въ связь вещей и ихъ внутреннее развитiе. Но онъ, какъ
оказывается, не им етъ ни мал йшаго права выдавать себя за пантеиста. Во
всей своей книг онъ настойчиво заявляетъ, что принимаетъ выводы
матерiалистовъ и нын шнихъ модныхъ естествоиспытателей. Онъ духъ считаетъ порожденiемъ матерiи, восхищается теорiею Дарвина, и вообще явно признаетъ общераспространенный взглядъ, что мiръ, и все, что въ немъ,
произведены игрою сл пыхъ механическихъ силъ. Онъ не сд лалъ ни шагу для того, чтобы одухотворить и связать мiръ; когда же явилась надобность, то
онъ вдругъ сталъ пропов дывать любовь и пpеданность къ тому мipу, въ
которомъ по его же ув ренiямъ все сл по и глухо.
Натуралисты, на которыхъ такъ усердно ссылается Штраусъ, жестоко
посм ются надъ его заключенiемъ, что порядокъ, законъ, гармонiя въ мiр доказываютъ присутствiе въ немъ разума и благости. Они ему скажутъ, что это
лишь неправильное перенесенiе челов ческихъ понятiй на мiръ сущностей, что законы мipa произведены не разумомъ, а необходимостiю, гармонiя не порождена благостiю, а установилась сама собою, да сверхъ того что вообще
въ мiр нельзя различать совершенное отъ несовершеннаго, что вс вещи
одинаково совершенны и самого челов ка нел по считать выше другихъ явленiй природы.
Очевидно Штраусъ попалъ въ глубоко-фальшивое положенiе, желая въ
одно время и признать современное испов данiе Германiи, ея господствующiя идеи, и сохранить существенныя черты другаго мipa идей, которымъ долго
жилъ. Ни того ни другаго онъ не могъ сд лать какъ сл дуетъ; у него н тъ
единства взгляда, н тъ мысли, которая бы твердо имъ руководила, и потому
онъ впадаетъ въ грубыя противор чiя относительно важн йшихъ вопросовъ. Говоря противъ христiанства, онъ такъ увлекается, что теряетъ всякое
историческое пониманiе. Трудно пов рить, чтобы ученая Германiя дошла до
такой тупости въ воззр нiяхъ на прошлыя времена. Говоря объ усп хахъ естественныхъ наукъ, Штраусъ увлекается въ противоположную сторону и
воображаетъ яснымъ и доказаннымъ то, чтò никому не ясно и нич мъ не
доказано. Приведемъ прим ры.
Разсуждая о Христ какъ объ нравственномъ идеал , Штраусъ приходитъ
къ сл дующему заключенiю:
"О томъ, въ кого я долженъ в ровать, на кого долженъ cмотр ть какъ на
нравственный прообразъ, о томъ мн нужно прежде всего им ть
опред ленное, точное представленiе. Существо, которое я вижу только въ колеблющихся очеркахъ, которое неясно для меня въ существенныхъ отношенiяхъ, хотя можетъ интересовать меня какъ задача для научнаго
изсл дованiя, но не можетъ им ть для моей жизни практическаго значенiя.
Между т мъ существо съ опред ленными чертами, котораго можно
держаться, есть лишь Христосъ в ры; Христосъ же исторiи, науки есть только
проблема, а проблема не можетъ быть предметомъ в ры, не можетъ быть идеаломъ жизни" (стр. 79).
Не забудемъ, что д ло идетъ о нравственномъ образ Христа, то есть о
томъ образ , который понятенъ для прост йшихъ изъ людей, который съ неотразимой силой и сiянiемъ выступаетъ передъ всякимъ читающимъ
Евангелiе. Но Штраусъ въ этомъ случа принимаетъ на себя видъ величайшей
научной строгости; онъ скептикъ, онъ не видитъ ничего опред леннаго,
находитъ зд сь только трудн йшую проблему для науки. Б дный XIX в къ!
Тотъ образъ, которымъ восемнадцать в ковъ жило челов чество, совершенно
потускн лъ въ твоихъ глазахъ, сд лался неразр шимою загадкою. Странный
прогресс! Жизнь минувшихъ людей понемногу д лается непонятною для потомковъ; та несравненная нравственная красота, передъ которою столько
покол нiй умилялись и благогов ли, обратилась для Штрауса въ темную проблему.
Но посмотрите на того же Штрауса, когда онъ говоритъ о естественныхъ наукахъ; тутъ онъ уже не скептикъ, не строгiй ученый, а обращается въ
пламеннаго неофита, которому нипочемъ всякiя проблемы. Вотъ наприм ръ какъ онъ разсуждаетъ о матерiальности души:
"Множество трудностей, окружающихъ проблему ощущенiя и мышленiя у
челов ка, коренятся только въ предположенiи существа души отличнаго отъ
т лесныхъ органовъ. Какимъ образомъ переходятъ впечатл нiя отъ
протяженнаго немыслящаго существа, каково челов ческое т ло, на непротяженное мыслящее существо, какова душа; какимъ образомъ
переходитъ д йствiе отъ души на т ло, -- вообще, какимъ образомъ между ними возможно какое бы то ни было общенiе, этого еще не объяснила никакая
философiя, и никогда не объяснитъ. Во всякомъ случа это непрем нно
должно стать понятн е, если мы будемъ им ть д ло съ однимъ и т мъ же
существомъ, которое на одномъ конц есть протяженное, а на другомъ мыслящее. Намъ скажутъ конечно: подобное cyщество невозможно. Но мы
скажемъ противъ этого: оно есть въ д йствительности; вс мы сами -- такiя
существа" (стр. 209-211).
Вотъ какъ легко разр шаются для нашего скептика трудн йшiя задачи! Онъ не останавливается даже предъ невозможнымъ и находитъ, что оно
понятн е, ч мъ прежнiя представленiя о душ .
Можно подумать однакоже, что Штраусъ зд сь хочетъ одухотворить матерiю, что онъ готовъ, какъ Лейбницъ, вообразить мiръ состоящимъ изъ
пpeдставляющихъ монадъ. Но н тъ; онъ просто становится на сторону
матерiалистовъ; свои разсужденiя о душ онъ заканчиваетъ такъ:
"Съ одной стороны раздражается нервъ, въ немъ возбуждается внутреннее движенiе; съ другой стороны является ощущенie, воспрiятiе, выскакиваетъ мысль. И наоборотъ, ощущенiе и мысль превращаются въ движенiе членовъ. Когда Гельмгольцъ говоритъ: "при происхожденiи теплоты изъ тренiя и удара,
движенiе ц лыхъ массъ переходитъ въ движенiе ихъ мал йшихъ частей; наоборотъ, при происхожденiи движущей силы изъ теплоты, движенiе
мал йшихъ частей переходитъ въ движенiе ц лыхъ массъ", -- то я спрашиваю:
разв это что-нибудь существенно другое? Разв предъидущее превращенiе не есть необходимое продолженiе этого превращенiя?"
"Мн скажутъ, что я говорю о вещахъ, которыхъ не понимаю. Положимъ; но найдутся другiе, которые ихъ понимаютъ и которые и меня поняли." (стр. 210, 211).
Какое легкомыслiе въ трактованiи важной задачи, и какая д тская в ра въ
чужой авторитетъ! Въ д йствительности, между переходомъ движенiя въ
теплоту и появленiемъ ощущенiя всл дствiе впечатл нiя н тъ ни мал йшаго
сходства, кром того, что и тамъ и тутъ два явленiя связаны между собою.
Штраусъ разсуждаетъ ни ч мъ не лучше того, какъ если бы кто вздумалъ
пояснять происхожденiе въ насъ мыслей и ощущенiй прим ромъ звонка у дверей: дернешь за ручку съ одной стороны, и съ другой стороны звонитъ колокольчикъ. Какое искаженiе предмета, какая невообразимо грубая постановка вопроса!
Точно такъ, разсуждая о происхожденiи органическаго мiра, Штраусъ
предается самому д тскому увлеченiю; онъ наивно в ритъ, что естественныя
науки уже все пор шили.
"Кантъ утверждалъ", пишетъ онъ, "что можно сказать: дайте мн вещество, я покажу вамъ, какъ долженъ изъ него возникнуть мiръ; но что
нельзя сказать: дайте мн вещество, я покажу вамъ какъ долженъ родиться изъ него червякъ" (стр. 171).
Штраусъ, изложивши теорiю Дарвина, съ гордостiю зам чаетъ, что
нов йшiе усп хи наукъ будто бы опровергли это мн нiе Канта.
"Объясненiе происхожденiя мiра изъ вещества могло быть сд лано, по утвержденiю Канта, относительно органическихъ массъ, но должно было
остановиться даже передъ червякомъ. Нын шняя наука, если еще не достигла
этого объясненiя, то нашла в рный путь къ достиженiю его въ будущемъ, не
только относительно червяка, но и относительно самого челов ка". (стр. 220) Какая это наука? Какой это путь? Неужели Дарвинова теорiя? Но если
такъ, то эти слова Штрауса свид тельствуютъ только о коренномъ
непониманiи Дарвиновой теорiи, которое впрочемъ разд ляютъ со Штраусомъ
множество людей и на которое мы уже указывали въ "Гражданин " (см. No 29).
Н тъ, Кантъ остается правъ до сихъ поръ. Дарвинъ не только не
объяснилъ изъ силъ вещества, а и не думалъ объяснять, ни челов ка, ни даже червяка.