народы обливаются кровью, и, открывши глаза, не видят, что совершается перед ними. А может быть, это право гения..."
Я молча пожал его руку, и мы расстались. При выходе из театра какие-то три, вероятно, пьяные, бурша с Растрепанными волосами в честь Арминия9 и Тацитова сказанияо германцах10, с портретом Фихте на трубках, -- принялись свистать, когда Гёте садился в карету. Буршей повели в полицию, я пошел домой, и с тех пор не видал Гёте" (стр. 182--185).
Вот мастерской рассказ, в котором с удивительною краткостию и силою выставлена известная черта Гёте -- его равнодушие к современным практическим вопросам. Смысл рассказа весьма многозначителен, соответствует многим задушевным стремлениям Герцена. Во-первых, тут слышно отрицание авторитетов, та мысль, что только мечтатели и идеалисты "строят себе в голове фантастических великих людей, односторонних и, следовательно, неверных оригиналам". (Так выражается в заключение Трензинский.) Во-вторых, слышно горячее сочувствие к практическим интересам, к людям жизни, в противоположность с поэтами и мыслителями. Но главный центр рассказа заключается в противоположности между Гёте и Трензинским, между поэтом, примирявшимся с жизнью, и человеком, который ничем с жизнью не примиряется. Главная мысль заключается в сочувствии к лицу, которое отвергло всякую идею примирения. "Философы, -- говорит Трензинский, -- примиряются с несчастиями, слепо и грубо поражающими ежедневно индивидуальность, мыслью о ничтожности индивидуума" (стр. 186). Трензинский не признает этого выхода из противоречия; он упорно держится того взгляда, что человеку не в чем искать утешения и успокоения, если он страдает нелепо, бесцельно, без всякой вины, единственно в силу случайностей и обстоятельств. Идея такого страдания есть главная идея Герцена. В заключение этого отрывка из Записок молодого человека Герцен делает разные оговорки, выражает опасение, чтобы рассказа его как-нибудь не сочли мелким камнем, брошенным в великого поэта, уверяет, что сам он благоговеет перед Гёте, и объясняет все дело следующим образом:
"Трензинский -- человек по преимуществу практический, всего менее художник. Он мог смотреть на Гёте с такой бедной точки; да и должен ли был вселить Гёте уважение к себе, подавить авторитетом -- человека, который рядом бедствий дошел до неуважения лучших упований своей жизни" (стр. 187).
Итак, есть случаи, в которых невластны и бессильны всякая поэзия, всякая философия; есть несчастия, перед которыми не может устоять никакой авторитет, разлетается всякий ореол, которые дают право на самого олимпийца Гете смотреть так, как смотрит Трензинский.
По тому времени это были мысли чрезвычайно дерзкие и вольнодумные, так как поклонение Гёте господствовало у нас с великою силою и было подкрепляемо авторитетом гегелизма, видевшего в Гёте поэта наиболее глубокого, всего ближе подходящего к духу этой философии. Источником же этих дерзких мыслей было признание в мире горя, не исцелимого никакой философией.
"КТО ВИНОВАТ?" СТРАДАНИЯ БЕЗ ВИНЫ
Наиболее известное русским читателям произведение Герцена есть его роман Кто виноват?, появившийся в первый раз в Отечественных записках 1845 года, в декабрьской книжка и потом дважды изданный отдельно, в 1847 г. (Спб., тип Праца) и в 1866 г. (Спб., изд. Ковалевского). Мы остановимся на нем дольше и подробнее, как на вещи не только известной более других, но и вполне законченной, вполне обработанной и, вместе, чрезвычайно поучительной с той точки зрения, которой мы держимся. По порядку времени нам следовало бы говорить сперва о философских статьях Герцена; но для ясности мы отложим эту речь до другого места, сперва разберем роман; мысль Герцена здесь выражена в образах, следовательно, в самой общедоступной и живой форме.
История, которая рассказывается в этом романе, чрезвычайно проста по основным своим чертам. Благородный и умный молодой человек встречает на своем жизненном пути молодую девушку, точно так же умную и чистую. Они влюбляются друг в друга, преодолевают некоторые препятствия, мешавшие их браку, и женятся. Наступает семейное счастие, ясное, простое, которое тянется целые годы; у молодых супругов есть сын, следовательно, есть и то звено, которое необходимо для полноты супружества, без которого супружество теряет свой главный смысл. Вдруг на эту семью обрушивается несчастие. Случайно в тот город, где она живет, приезжает Бельтов, молодой холостяк, блистательный, умный, энергический. Он знакомится с счастливою семьею, начинав часто бывать в ней; и вот между ним и молодою женщиною с неудержимою силою и быстротою возникает страсть.
Такова завязка романа.
Очевидно, случай, взятый Герценом, относится к так называемому женскому вопросу, к вопросу о свободе сердечных наших чувств, о стеснении, представляемом неразрывностью брака, о неразумности такого чувства, как ревность, и т. д. На эти и подобные темы было у нас написано немало всяких рассуждений и бесчисленное множество повестей и романов. Существует целая литература, весьма любопытная, трактующая о разных затруднениях и случаях, встречающихся в делах любви и брака. Общее решение, к которому приходит эта литература, состоит в том, что все можно уладить, что все беды, претерпеваемые людьми в этом отношении, происходят или от дурных законов, или от грубых и непросвещенных чувств и нравов; изменив законы и внушив людям просвещенные и истинно гуманные взгляды на дело, мы могли бы, по мнению многих наших писателей, водворить на земле совершенное благополучие, по крайней мере, в любовных и семейных делах. Если бы пригласить для решения вопроса, например, г. Авдеева11, самого знаменитого из наших проповедников о правах любви, то, мы вполне уверены, он нимало не затруднился бы решением. Жена должна свободно следовать влечению страсти, а муж не должен мешать ее счастью и не имеет права быть несчастным только оттого, что другие счастливы, -- вот как следует решить на
основании уроков, заключающихся в произведениях г. Авдеева и многих других.
Герцен решил иначе. Он вывел на сцену самых добрых, умных, гуманных людей, которые чужды всяких предрассудков и вполне готовы были бы пожертвовать собою для того, чтобы как-нибудь выйти самим и вывести других из рокового столкновения; но выхода нет, и потому эти люди неизбежно должны страдать. Первый начинает страдать муж, который тотчас догадался, что потерял нераздельную нежность жены, потерял то, чем прежде жил и дышал. Затем страдает жена, замечающая мучения мужа и чувствующая, что она ни за что не может покинуть его и ребенка, что она для них должна отказаться от новой своей любви. Наконец Бельтов, видя, что его страсть приносит только горе другим, уезжает, отрываясь от женщины, которую полюбил так, как уже не полюбит, вероятно, никакую другую. Спокойствие и счастие всех действующих лиц нарушено и едва ли когданибудь к ним возвратится.
Трагизм этого столкновения взят Герценом во всей чистоте и силе. Если бы брак Круциферских совершился не по любви, а под давлением тех или других обстоятельств, если бы муж был дурен, стар, болен или опостылел бы своей жене с нравственной стороны, тогда любовь жены к другому мужчине имела бы некоторое оправдание. Если бы Бельтов или Круциферская были люди легкомысленные и порочные, которые только слишком поздно одумались и спохватились,-- тогда беда, в которую они себя втянули, была бы некоторого рода наказанием за легкомыслие. Но ничего подобного здесь нет. Супруги искренно, нежно любят друг друга. Страсть Круциферской и Бельтова возникает из самых чистых отношений, из беспорочного душевного сочувствия. Все наказаны, и никто не виноват.
Таков действительно смысл этого романа. Попробуйте отвечать на вопрос, которым он озаглавлен: Кто виноват? -- и вы увидите, что нельзя найти никакого определенного ответа, нельзя приписать вину ни кому-нибудь из действующих лиц, ни той среде, тем нравам и законам, среди которых они живут. Счастие нарушено не тем, что герои рассказа связаны в своих действиях государственными или религиозными постановлениями, и не тем, что они подвергаются преследованию и угнетению со стороны грубого и невежественного общества. Нет -- беда заключается единственно во взаимных отношениях, в которых стоят лица романа и в которые они пришли без всякой своей вины, без всякого дурного поползновения. Вот истинная мысль романа.
Эта мысль ясно выражается в словах доктора Крупова, играющего роль некоторого Стародума12 в этой драме. "Недаром я всегда говорил, -- проповедует он в заключение, -- что семейная жизнь -- вещь преопасная" (стр. 366). А в чем заключается опасность семейной жизни, видно из слов Круциферской, сидящей над больным ребенком и чувствующей, что она любит другого, не мужа, не отца этого ребенка. "Что за непрочность всего, что нам дорого, -- страшно подумать! Так, какой-то вихрь несет, кружит всякую всячину, хорошее и дурное; и человек туда попадает, и бросит его на верх блаженства, а потом вниз. Человек воображает, что он сам распоряжается всем
этим, а он, точно щепка в реке, повертывается в маленьком кружочке и плывет вместе с волной, куда случится -- прибьет к берегу, унесет в море или увязнет в тине... Скучно и обидно!" (стр. 324).
Неизбежная непрочность счастья, ничем не предотвратимая возможность потерь и бед, не зависящих от нашей воли, -- вот та обидная и страшная сторона жизни, которую изображает роман.
Если мы ближе всмотримся, то найдем тут и другую мысль, которая, впрочем, только яснее оттеняет первую. Попробуем разобрать симпатию автора к его лицам. Нравственно или, пожалуй, юридически виноватым он не считает никого; но все-таки есть точка зрения, в которой он одним лицам сочувствует более, а другим менее, есть какой-то высший суд, который одних осуждает, а других оправдывает.
Приговор этих симпатий и этого суда у Герцена выходит прямо обратный обыкновенному пониманию. Герцен наименее сочувствует Круциферскому, то есть тому человеку, который, по обыкновенным понятиям, всего менее виноват, который не подал никакого повода к несчастию, его поразившему. А более всех оправдывает Герцен Бельтова -- того человека, от которого произошла вся беда, который своим появлением и вмешательством в чужую семью разрушил ее счастие.
Круциферский виноват именно потому, что он слишком исключительно предан любви к своей жене. Это не значит, что он любит эту женщину больше и страдает из-за нее сильнее, чем Бельтов, но значит только, что в его сердце не осталось силы и места ни для чего другого. Любовь Круциферского Герцен описывает так:
"Кроткий от природы, он и не думал вступать в борьбу с действительностию, он отступал от ее напора, он просил только оставить его в покое; но явилась любовь, так, как она является в этих организациях: не бешено, не безумно, но на веки веков, но с таким отданием себя, что уже в груди не остается ничего не отданного...
Во всех его действиях была та же кротость, что и на лице, то же спокойствие, та же искренность и та же робкая задумчивость. Нужно ли говорить, как такой человек должен был любить свою жену. Любовь его росла беспрерывно, тем более что ничто не развлекало его; он не мог двух часов провести, не видавши темно-голубых глаз своей жены; он трепетал, когда она выходила со двора и не возвращалась в назначенный час; словом, ясно было видно, что все корни его бытия были в ней...
Круциферский далеко не принадлежал к тем сильным и настойчивым людям, которые создают около себя то, чего нет; отсутствие всякого человеческого интереса около него действовало на него более отрицательно, нежели положительно, между прочим, потому, что это было в лучшую эпоху его жизни, т. е. тотчас после брака. А потом он привык, остался при своих мечтах, при нескольких широких мыслях, которым уже прошло несколько лет, при общей любви к науке, при вопросах давно решенных. Удовлетворения более действительным потребностям души он искал в любви, и в сильной натуре своей жены он находил все" (стр. 278--280).
Вот вина Круциферского: он любил слишком беззаветно, слишком много. На беду и жена попалась слишком хорошая, то есть такая, что могла поглотить весь запас душевных потребностей, какой был у ее мужа. Чем исключительнее была любовь Круциферского, чем меньше у него оставалось жизни помимо этой любви, тем опаснее было бы положение, тем большая беда грозила ему в том случае, если бы пошатнулась эта единственная опора его существования. Вот почему, когда катастрофа разразилась, Бельтов произносит над Круциферским такой приговор:
"Дмитрий Яковлевич хороший человек, он ее безумно любит, но у него любовь -- мания; он себя погубит этой любовью, -- что ж с этим делать... Хуже всего, что он и ее погубит" (стр. 364).
Любовь есть чувство личное по самому существу дела, то есть чувство, удовлетворяемое только отношениями другого человека к нашей личности, а не к чему-либо другому. Поэтому, хотя любовь имеет источник совершенно отличный от эгоизма, она носит на себе все признаки, все существенные принадлежности эгоизма. Этот эгоизм любви -- дело давно известное, и черты его, конечно, всего яснее выступают при такой исключительности в любви, какою страдает Круциферский. Нужно отдать полную справедливость Герцену, что эту больную сторону своего героя он описал превосходно. Вот несколько подробностей.
"Да, она его любит. Сознавшись в этом, он с ужасом стал отталкивать эту мысль, но она была упорна, она всплыла; мрачное, безумное отчаяние овладело им. "Вот они, мои предчувствия! Что мне делать? И ты, и ты не любишь меня!" И он рвал волосы на голове, кусал губы, и вдруг в его душе, мягкой и нежной, открылась страшная возможность злобы, ненависти, зависти и потребность отомстить; и в дополнение -- он нашел силу все это скрыть. Настала ночь...
Он заплакал. Слезы, молитва и покойный вид спящего Яши несколько облегчили страдальца; толпа совсем иных мыслей явилась в размягченной душе его. "Да прав ли я, что обвиняю ее? Разве она хотела его любить? И притом он... я чуть ли сам не влюблен в него..." И наш восторженный мечтатель, сейчас безумный ревнивец, карающий муж. вдруг решился самоотверженно. "Пусть она будет счастлива, пусть она узнает мою самоотверженную любовь, лишь бы мне ее видеть, лишь бы знать, что она существует; я буду ее братом, ее другом!" И он плакал от умиления, и ему стало легче, когда он решился на гигантский подвиг -- на беспредельное пожертвование собою, и он тешился мыслью, что она будет тронута его жертвою; но это были минуты душевной натянутости; он менее нежели в две недели изнемог, пал под бременем такой ноши.
Не станем винить его; подобные противуестественные добродетели, преднамеренные самозаклания вовсе не по натуре человека и бывают большею частию только в воображении, а не на деле. На несколько дней его стало; но первая мысль, ослабившая его героизм, была холодная и узкая: "Она думает, я ничего не вижу, она хитрит, она притворяется". О ком думал он это? О