женщине, которую так любил, которую должен был бы знать, да не знал" (стр. 340--342).
Таковы эти мучительные волнения. Ни желание добра, ни желание зла не могут оторваться от эгоистической подкладки; центром остается все-таки личность любящего, которую он никакими усилиями не может выбросить из вопроса. Вот почему Круциферская, хорошо понимая душевное состояние своего мужа, пришла к таким мыслям:
"Как все странно и перепутано в людских понятиях! Подумаешь иногда и не знаешь, сердиться или хохотать. Мне сегодня пришло в голову, что самоотверженнейшая любовь -- высочайший эгоизм, что высочайшее смирение, что кротость -- страшная гордость, скрытая жестокость; мне самой делается страшно от этих мыслей, так, как бывало маленькой девочкой я считала себя уродом, преступницей, за то что не могла любить Глафиры Львовны и Алексея Абрамовича; что же мне делать, как оборониться от своих мыслей и зачем? Я не ребенок. Дмитрий не обвиняет меня, не упрекает, ничего не требует; он сделался еще нежнее. Еще! вот в этом-то еще и видно, что все это неестественно, не так; в этом столько гордости и унижения для меня и такая даль от понимания" (стр. 335).
Очевидно, Круциферский лишился возможности относиться к жене свободно, без всякой примеси эгоистических волнений. В его душе не осталось, так сказать, ни одного здорового места, никакой точки опоры для объективного понимания дела. Он мучится ревностию, то есть эгоистическим требованием от любимой женщины такой же исключительной любви, какую сам к ней питает. Человек всегда судит о других по себе, и тот, кто живет и дышит одною страстью, предполагает и в другом или такую же страсть, или полное ее отсутствие. Отсюда -- все подозрения ревности, ее слепота, ее извращение правильного понимания лиц и отношений.
Не так малодушна, хотя, по словам автора, не менее сильна любовь Бельтова и Круциферской. Этим двум лицам всего более симпатизирует автор, особенно Бельтову. Круциферская еще колеблется, еще готова признать себя виноватою и только понемногу убеждается в своей невинности. Бельтов же от начала до конца считает себя не подлежащим никакому упреку и наставляет в этом смысле Круциферскую.
Когда он начинает объяснение в любви, Круциферская говорит, что она любит мужа.
"Позвольте, -- возражает он, -- разве непременно вы должны отвернуться от одного сочувствия другому, как будто любви у человека дается известная мера".
Круциферская недоумевает и говорит: "Я не понимаю любви к двоим". Бельтов в ответ выражается еще определеннее. "Если любовь вашего
мужа,-- говорит он,-- дала ему права на вашу любовь, отчего же любовь другого, искренняя, глубокая, не имеет никаких прав? Это странно!.. Вы говорите, что не понимаете возможности любить вашего мужа и еще любить. Не понимаете? Сойдите поглубже в душу вашу и посмотрите, что в ней делается теперь, сейчас" (стр. 311).
Круциферская принуждена наконец сознаться, что Бельтов прав, что она любит и его и сохраняет прежнюю любовь к мужу. Однако же, когда Бельтов вырвал у нее признание и поцеловал ее, она не решается сказать о том мужу и потом сама раскаивается в этой скрытности. "Бедный Дмитрий! -- пишет она в своем дневнике, -- ты страдаешь за беспредельную любовь твою; я люблю тебя, мой Дмитрий. Если бы я с самого начала была откровенна с ним, этого бы никогда не было; что за нечистая сила остановила меня?
Господи! Как мне объяснить это ему? я не другого люблю, а люблю его и люблю Вольдемара; симпатия моя с Вольдемаром совсем иная...
Как только он успокоится, я поговорю с ним и все, все расскажу ему..." (стр. 331, 332).
Оказывается, однако же, что все попытки тщетны, что Круциферский не в состоянии понять чувств своей жены; он не верит словам любви, которые она ему расточает, и должен погибнуть жертвою этого непонимания и неверия. Убедившись в этом, жена его следующим образом определяет свое душевное состояние и всю меру их общего несчастия:
"Хуже всего, непонятнее всего, что у меня совесть покойна; я нанесла страшный удар человеку, которого вся жизнь посвящена мне, которого я люблю, и я сознаю себя только несчастной; мне кажется, было бы легче, если бы я поняла себя преступной; о, тогда бы я бросилась к его ногам, я обвила бы моими руками его колени, я раскаянием своим загладила бы все: раскаяние выводит все пятна на душе; он так нежен, он не мог бы противиться, он бы меня простил, и мы, выстрадавши друг друга, были бы еще счастливее. Что же это за проклятая гордость, которая не допускает раскаяния в душу?" (стр. 336).
Итак, есть случаи, есть положения, которые хуже всего, что обыкновенно считается самым худым на свете, -- хуже греха и преступления. В грехе можно раскаяться, преступление искупается самым сознанием виновности; но мучиться самому и мучить других, не чувствуя себя ни в чем виноватым,-- вот горе самое тяжкое. В изображении такого горя и состояла настоящая цель Герцена; вот его любимая, задушевная мысль.
Бельтову автор симпатизирует всего больше, и легко догадаться, что в этом лице он изобразил самого себя, свое душевное настроение, свои взгляды. Бельтов ни минуты ни в чем не кается, ни минуты ни в чем не колеблется, хотя после всей истории глубоко страдает и говорит даже, что он, может быть, вдвое несчастнее других. Бельтову, как мы видели, не мешает любовь Круциферской к мужу; Бельтов не ревнив и не требует от любимой женщины пожертвования ее другими привязанностями; его любовь так широка, так чужда всякой исключительности, что не ослепляет его, не возбуждает в нем никакой злобы, никаких несправедливых укоров и жалоб. Он ясно видит свое и чужое положение, тотчас догадывается, что сам попал и привел других в неотвратимую беду, и, мучась прямо этим настоящим горем, не мучится никакими напрасными мыслями и сомнениями. Он уезжает, уверенный в любви Круциферской, в своем несчастии и не счастии других.
Когда доктор Крупов упрекает Бельтова в необдуманности, в том, зачем он не предупредил несчастия, зачем не оставил заранее дом Круциферских, Бельтов отвечает:
"Вы проще спросите, зачем я живу вообще? Действительно, не знаю! Может, для того, чтобы сгубить эту семью, чтобы погубить лучшую женщину, которую я встречал. Вам все это легко спрашивать и осуждать. Видно, у вас сердце-то смолоду билось тихо, а то бы осталось хоть что-нибудь в воспоминании.
Первый раз человек узнал, что такое любовь, что такое счастье, и зачем он не остановился? Это наконец становится смешно, столько благоразумия у меня нет. Да и потом, это вовсе было не нужно. Когда я отдал отчет, когда я сам понял, -- было поздно" (стр. 362, 364).
Итак, смешны и нелепы все укоризны, основывающиеся на том, что беду можно было предотвратить и предвидеть. Если бы Круциферский не женился на женщине, которая ему не под пару, если бы Бельтов не приезжал в город, где жили Круциферские, если бы он сторонился от всякой любви и заранее знал меру своих чувств, то, конечно, все было бы благополучно и не о чем было бы рассказывать. Но это значит, что люди для спасения себя от бед должны отказаться от жизни и всего больше беречься именно тех опасных случаев, когда им предстоит любовь и счастье. Что-нибудь одно из двух: или не жить, или жить и страдать -- такова дилемма, которую поставил роман. На вопрос: кто виноват? -- роман отвечает: сама жизнь, самое свойство человеческих душ, не могущих отказаться от счастья и предвидеть, как далеко заведут их собственные чувства, и вследствие того страдающих от всякого рода встреч и случайностей, которые наносят удары этим чувствам и разрушают это счастье.
"ПО ПОВОДУ ОДНОЙ ДРАМЫ".
ТРИ ВЫХОДА: СТОИЦИЗМ, РЕЛИГИЯ, ОБЩИЕ ИНТЕРЕСЫ. ПЛАТОН КАРАТАЕВ.
БЕСПОЛЕЗНЫЕ ЛЮДИ
Нужно сказать правду -- любовь Бельтова и Круциферской описана у Герцена слабо, без той художественной живости и ясности, которая позволяла бы нам видеть ее внутренние движения. Особенно неопределенно рассказаны ощущения Бельтова. Между тем в этой любви все дело. Роман собственно изображает противоположность двух родов любви. Одна любовь -- Круциферского, -- старый, известный род любви, -- приводит к гибели того, кто ей подвергся. Другая любовь -- новая, более нормальная; Бельтов, как ни сильно он влюблен, не погибнет, не пропадет в своем несчастии; у Бельтова есть выход в другую сферу, есть другие интересы, которыми он может жить. Таково поучение, ваключающееся в романе.
Если взять дело с этой точки зрения, то роман Кто виноват? представляет, очевидно, воплощение мысли, постоянно занимавшей Герцена и выраженной
им гораздо раньше романа в статье: По поводу одной драмы ("Отеч. зап..", 1843" июль),
В этой статье тот же самый вопрос трактуется в отвлеченной форме и поставлен превосходно, с истинно философской глубиною. Статья написана по поводу какой-то французской театральной пьесы, которой Герцен не называет и которая теперь забыта вместе с двумя ее авторами, Arnaud et Fournier13. Пьеса содержит целый ряд несчастий, происходящих от столкновений любви. Суждения Герцена, относящиеся к этой пьесе, так же хорошо относятся и к его роману Кто виноват?
"Жизнь лиц, -- говорит он, -- печально прошедших перед нашими глазами, была жизнь одностороннего сердца, жизнь личных преданностей, исключительной нежности.
При таком направлении духа начала короткого, тихого семейного счастия лежали в них; они могли бы быть счастливы, даже некоторое время были -- и их счастье было бы делом случая, так же, как и их несчастие. Мир, в котором они жили, -- мир случайности...
Таким хрупким счастием человек не может быть счастлив...
Судьба всего исключительно личного, не выступающего из себя, незавидна; отрицать личные несчастия нелепо; вся индивидуальная сторона человека погружена в темный лабиринт случайностей, пересекающихся, вплетающихся друг в друга; дикие физические силы, непросветленные влечения, встречи -- имеют голос, и из них может составиться согласный хор, но могут произойти раздирающие душу диссонансы" (стр. 105).
"Лица нашей драмы отравили друг другу жизнь, потому что они слишком близко подошли друг к другу и, занятые единственно и исключительно своими личностями, они собственными руками разрыли пропасть, в которую низверглись; страстность их, не имея другого выхода, сожгла их самих. Человек, строящий свой дом на одном сердце, строит его на огнедышащей горе. Люди, основывающие все благо, своей жизни на семейной жизни, ставят дом на песке. Быть может, он простоит до их смерти; но обеспечения нет, и дом этот, как домы на дачах, прекрасен только во врема хорошей погоды. Какое семейное счастье не раздробится смертью одного из лиц?
Там, где жизнь подчинена чувствам, подчинена частному и личному, там ждите бед и горестей..." (стр. 107).
Вот мысли, которые с большою силою занимали Герцена. Его глубоко поражала невозможность счастия в той области, которую следует назвать по преимуществу областью счастия, в сфере личных привязанностей. Он не думал, подобно многим утопистам, что можно устранить эти страдания -- иным устройством общества, облегчением разводов, узаконением более легких связей между мужчинами и женщинами и т. п. Он прямо признавал, что здесь беды и горести пропорциональны счастию и радостям, что, допуская одни, нужно допустить и другие, что никакой прочности, никакого спокойствия здесь быть не может, и, следовательно, не может быть и истинного счастия. Нельзя быть благополучным, когда все зависит от случая,
от обстоятельств, которых невозможно предотвратить и предвидеть. Эта страшная изнанка жизни человеческой была очень ясна Герцену, и над нею-то он задумывался.
"Случайность, -- продолжает он, -- имеет в себе нечто невыносимо противное для свободного духа; ему так оскорбительно признать неразумную власть ее, он так стремится подавить ее, что, не зная выхода, выдумывает лучше грозную судьбу и покоряется ей; хочет, чтобы бедствия, его постигающие, были предопределены, т. е. состояли бы в связи с всемирным порядком; он хочет принимать несчастия за преследования, за наказания: тогда ему есть утеха в повиновении или в ропоте; одна случайность для него невыносима, тягостна, обидна; гордость его не может вынести безразличной власти случая. Эта ненависть и стремление выйти из-под ярма указывают довольно ясно на необходимость другой области, иного мира, в котором враг попран, дух свободен и дома" (стр. 105).
Итак, требуется выход из царства случайности, требуется некоторый иной мир, в котором бы человек мог жить более прочно и спокойно. Герцен разбирает следующие три выхода:
1.Стоический формализм.
2.Религия.
3.Общие интересы.
"Формализм, -- по словам Герцена, -- стремится рабски подчинить страсти сердца, всю естественную сторону, все личные требования -- разуму, как бы чувствуя, что он не совладает с ними, пока они на воле" (стр. 103). Формализм хотел бы, чтобы сердце подчинялось отвлеченному понятию долга, чтобы люди постоянно жертвовали собою ради осуществления некоторых идей, например идеи брака, исполнения принятых обязательств и т. п. Этот выход Герцен называет мертвящим и насильственным.
Другое дело религия. "Религия, -- говорит Герцен, -- устремляется в другой мир, в котором также улетучиваются страсти земные; но этот другой мир не чужд сердцу; напротив, в нем сердце находит покой и удовлетворение; сердце не отвергается им, а распускается в него; во имя его религия могла требовать жертвования естественными влечениями; в высшем мире религии личность признана, всеобщее нисходит к лицу, лицо поднимается во всеобщее, не переставая быть лицом; религия имеет собственно две категории: всемирная личность божественная и единичная личность человеческая...
Религия снимает (т. е. отрицает, aufhebt) семейную жнзнь, как и частную, во имя высшей, и громко призывает к ней: "Кто любит отца своего и мать более меня -- тот недостоин меня". Эта высшая жизнь не состоит из одного отрицания естественных влечений и сухого исполнения долга: она имеет свою положительную сферу в всеобщих интересах своих; поднимаясь в нее, личные страсти сами собою теряют важность и силу -- и это единственный путь обуздания страстей -- свободный и достойный человека" (стр. 104).
Вот прекрасное указание на значение религии. Герцен признает, что единственное решение, достойное человека, должно быть подобно тому решению, которое дает религия. Нужно найти какую-нибудь высшую жизнь,