Претворение в жизнь нововведений Мухаммеда Али потребовало подготовки кадров, имевших современное светское образование. С этой целью Мухаммед Али основывает специальные, преимущественно военные, учебные заведения: пехотное и военно-морское училища и офицерскую школу (1822-1828), артиллерийское и кавалерийское училища (1831 г.); в 1825 г. открывается училище генштаба, а в 1844 г. в Париже учреждается Мадраса харбийя (Высшие военные курсы). Но еще раньше, в 1816г., основывается Мухандис-хане — политехническая школа инженеров-математиков, в 1827 г. — медицинская и ветеринарная школы, в 1833 г. — сельскохозяйственное училище. Вместе с распространением инженерно-технических знаний в обществе растет интерес к аль-улум аль-хук-мийя — рационалистическим наукам. Мухаммед Али лично поощряет всякое проявление изобретательской мысли среди египтян.
Первоначально преподавание специальных наук осуществляли европейские специалисты, они же помогли учредить в 1821 г. государственную типографию (вскоре были открыты и частные), с 1822 г. началось издание правительственной газеты «аль-Вакаи аль-мисрийя» («Египетские ведомости»). С 1826 г. молодые египтяне направляются во Францию для получения европейского образования. Наконец, в 1836 г. основывается Дар аль-альсун — Школа иностранных языков и переводчиков, при которой развертывается плодотворная переводческая деятельность, поощряемая властями. Эти мероприятия способствовали появлению в стране своих педагогов, руководителей учебных заведений, собственных и переводных учебников.
К 1830-м годам в Египте создается ведомство народного просвещения, которое при сохранении религиозных и начальных школ вводит светское государственное бесплатное образование трех ступеней — первоначальное, подготовительное и специальное (к уже перечисленным училищам прибавляются школа живописи, музыки и других искусств и ремесел). Теперь для получивших светское образование египтян открывалась возможность сделать карьеру на государственной службе. (Впрочем, поначалу в армии египтяне не могли подняться выше чина капитана, а в провинциальном управлении — должности маамура.) Постепенно и в политической жизни начинает утверждаться арабский язык.
89
Однако первые видные деятели на новом поприще светской культуры были еще выходцами из среды улемов, получившими образование в знаменитом аль-Азхаре и сохранявшими представление о нем как о центре арабской учености. Это позволило им проделать сложнейшую первоначальную работу по включению европейских знаний и представлений в мировосприятие египтян и язык арабской культуры. В процессе осуществляемого ими перевода на арабский язык инженерно-технической и научной литературы происходило становление современной арабской лексики, пока еще преимущественно в области «рациональных наук». Выдающуюся роль здесь сыграли шейх аль-Азхара, знаток классической литературы и языка, сотрудничавший еще с французской экспедицией, первый редактор «Египетских ведомостей» Хасан аль-Аттар (17661838) и филолог-пурист 'Ибрахим ад-Дасуки (1811-1883). Воспитанником аль-Азхара был и лидер арабских просветителей Рифаа ат-Тахтави (1801-1873), автор знаменитого «Описания Парижа», города, в котором он прожил три года, будучи .муллой-наставником первой египетской образовательной миссии во Франции. Он был человеком широких знаний, переводчиком технической литературы, поклонником Вольтера и Монтескье, этого, по его словам, «арабского Ибн Халдуна». Его интерес к французской литературе XVIII в. вполне соотносился с задачами государственного строительства, осуществлявшегося Мухаммедом Али, так как эти же задачи стояли и перед европейскими монархами в век Просвещения.
Вершиной военно-политических успехов Мухаммеда Али, вероятно, можно считать сокрушительное поражение, нанесенное египетской армией реформированному войску султана Махмуда II в битве при Низибе в июне 1839 г., и переход на сторону египетского реформатора османского флота, свидетельствовавший о сочувствии ему части османского офицерства. В переговорах с Портой Мухаммед Али продолжал настаивать на утверждении за ним наследственного права управления Египтом, Сирией, Аравией и Кипром, но в спор вмешались европейские державы: Франция в своих интересах поддерживала притязания Мухаммеда Али, Англия — султана. Конфликт обрел международный характер и завершился вооруженными столкновениями совместных морских и сухопутных сил Англии, Австрии и Порты у сирийских берегов и капитуляцией Мухаммеда Али.
Согласно указам султана Абдул-Меджида от 13 февраля и 23 мая 1841 г., в наследственном управлении Мухаммеда Али оставались Египет и Восточный Судан; египетский правитель признавался вассалом султана и по своему рангу приравнивался к министрам Порты; остальные
территории, находившиеся под его управлением, как и османский флот, должны были быть возвращены под власть султана. На Египет распространялись положения Гюльханейского хатт-и шерифа и все международные соглашения, заключенные Портой (в том числе англо-турецкий торговый договор 1838 г.). Египет был обложен большой данью в пользу османской казны и был обязан сократить свою армию до 18 тыс. человек.
Если положения Гюльханейского хатт-и шерифа в основном придали законное оформление многим установлениям Мухаммеда Али, то англо-турецкий договор 1838 г., открывший свободный доступ иностранному капиталу в Египет и лишивший египетскую казну доходов от системы монополий, нанес тяжелый удар по его экономическим мероприятиям.
90
Вконце 1840-х годов у Мухаммеда Али обнаружились признаки душевной болезни, и весной 1848 г. консилиум врачей, в состав которого входил и русский доктор А.А.Рафалович, констатировал признаки психического расстройства. Мухаммед Али передал бразды правления своему сыну и единомышленнику Ибра-хим-паше, который, однако, умер через три месяца. На следующий год последовала и кончина самого реформатора, во многом предопределившего последующую историю Египта и, безусловно, оказавшего влияние на течение реформаторских процессов на Востоке.
СИРИЯ В ПРЕДДВЕРИИ ЭПОХИ ТАНЗИМАТА (1800-1840)
Вплоть до египетского завоевания 1831-1840 гг. Сирия продолжала жить политическими традициями и в атмосфере XVIII в., хотя Порте и удалось с начала XIX в. отчасти преодолеть сепаратистские устремления пашей сирийского происхождения, не допуская их к бесконтрольно долгому пребыванию на посту. В отличие от Египта, в Сирии, с ее контрастами природного ландшафта, различиями во внутренней политической структуре, этнически и конфессионально разнородным населением, все еще не наблюдалось заметной тенденции к общественнополитической консолидации. И хотя в административных центрах к власти пришли знатные сирийские кланы аянов, ъ своих политических стремлениях они во многом ориентировались на Стамбул, в котором формировалась имперская политика и принимались решения о должностных назначениях и отставках. Соперничавшие между собой городские группировки, которые начали теснить аянов на политической сцене и временами составляли оппозицию османским вали, в свою очередь были поглощены узкими местными интересами.
Материальная база аянов, состоявшая из служебных земельных пожалований, зиждилась главным образом на их позициях во властных структурах, для них достижение богатства было функцией власти. Для боровшихся за место под солнцем городских группировок богатство уже обретало значение социального престижа и достигалось через участие в растущей торговле, ее обслуживании и контроле над городским ремесленным производством. Члены этих группировок кредитовали под ростовщические проценты феллахов, реализовывали их урожай на внутреннем и внешнем рынках, пытаясь контролировать снабжение растущего городского населения продовольствием, а городских ремесленников — сельскохозяйственным сырьем.
Вмусульманском обществе, где торговля считалась престижным занятием, аяны вкладывали средства в караванную торговлю и городскую недвижимость, сдаваемую в аренду. На этой почве сложились как тесные связи и известная общность интересов, так и соперничество светских и духовных должностных лиц, купеческой и цеховой верхушки. Члены этой верхушки, в свою очередь, кредитуя аянов, приобретая на аукционах ильтизамы и маликане, скупая городскую недвижимость и сельские чифликские поместья, стремились встроиться в
91
ряды должностной элиты, а также были связаны с руководством суфийских братств, чей рядовой состав был представлен широкими торгово-ремесленными кругами. Несмотря на тесные связи между этими городскими кругами и ротацию в правящем слое за счет торгово-ремесленных верхов, в общественно-политической жизни сирийских городов уже в XVIII в. просматривается особая роль городских группировок, обычно именуемых по их лидирующим кругам «янычарами» и «ашрафами» (ашраф — мн. ч. от тариф, т.е. потомок пророка Мухам-мада).
Судебные, административные и налоговые привилегии, предоставленные в империи этим статусным группам, и их деловая активность позволили им достигнуть важных позиций в экономической и общественно-политической жизни. Через систему патронирования они распространяли свое влияние на городских торговцев и ремесленников, искавших защиты от произвола властей и домогательств сильных конкурентов. Деловая жизнь города была, таким образом, подчинена не только имперским установлениям и цеховым правилам, но и основы-налась
на личных патрон-клиентских связях.
Территориально янычары Халеба и Дамаска господствовали в пригородах, обслуживавших караванную торговлю, в которых проживали занимавшиеся непрестижными профессиями маргинальные группы горожан, в том числе бедуины и покинувшие деревню феллахи. За чертой города они имели поддержку среди кочевых племен курдов и туркмен, поставлявших скот на городские рынки. Аш-1>афы лидировали в старой части города, контролируя ее продовольственное снабжение и наиболее процветавшее ткацкое производство. Вне города ашрафы имели союзников среди бедуинов. Борьба за источники сельскохозяйственного сырья, рынки сбыта, клиентов, за официальные должности, влиявшие на таможенную политику и установление рыночных цен, составляла существо янычарско-ашраф-ского противостояния. Это соперничество дестабилизировало городскую жизнь, выливаясь в беспрестанные стычки, часто переходившие в вооруженные столкновения между населением пригородов и внутригородских кварталов. Вместе с тем янычары и ашрафы нередко объединялись в противостоянии османским властям, когда те ущемляли интересы горожан. Местная должностная элита и паши, желая ослабить эту городскую оппозицию, сталкивали группировки, принимая сторону одной из них. Пик этой борьбы пришелся на середину — вторую половину XVIII в. в Дамаске и на конец XVIII
— первые два десятилетия XIX в. в Халебе, где лидирующие позиции заняли янычары, и османские паши нередко допускались в город только на определенных условиях. Так, более трех месяцев, между октябрем 1819 и февралем 1820 г., элита Халеба не позволяла очередному вали войти в город, выдерживавший осаду османских войск. В это время городом управлял совет во главе с янычарским агой. Подобные выступления не имели антисултанской направленности, сопротивление оказывалось лишь неугодным пашам. Но в процессе борьбы выдвигались и требования, предвосхищавшие реформы Танзи-мата, — укрепление прав собственности и упорядочение судебного разбирательства.
Лидеры городских группировок искусно втягивали в междоусобную борьбу простой люд. Как правило, простонародье лишь пассивно участвовало в повсе-
92
дневной политической жизни, преимущественно в ее ритуальных проявлениях — праздниках, шествиях, молебнах. Его политические представления были во многом неадекватны реальности из-за тенденциозной и ограниченной информации, которую оно получало из рекомендованных Стамбулом проповедей имамов, правительственных указов, криминальной хроники, слухов, нередко преднамеренно распространявшихся сверху. Сумрачная, ориентированная на ожидание конца света картина бытия, противоречивые слухи о происходивших событиях будоражили сознание народа, способствуя вспышкам чувств беспокойства, страха и агрессии. Подобное экстатичное состояние общественного настроения, как и система патрон-клиентских связей, благоприятствовавшая отождествлению простонародьем своих интересов с интересами лидирующих группировок, облегчало манипулирование поведением масс. Квартальные, цеховые корпорации и суфийские братства служили организационной основой для массовых выступлений.
Первый удар по этим традиционным формам политического поведения нанесли разгром в 1826г. янычарского корпуса в Стамбуле, ликвидация янычарских подразделений в империи и отмена их привилегий, а также режим, установленный в Сирии египтянами. Однако еще и во второй половине XIX в., в период Танзимата, наследие традиционных форм политической жизни порождало драматические коллизии.
Кризис городской политической жизни не коснулся юго-запада Палестины с центром в укрепленной крепости Акка. В этом гнезде политического сепаратизма Порта, по сути, утеряла способность контролировать должностные назначения и была вынуждена довольствоваться формальным признанием своей власти и получением дани. После смерти в 1804 г. Ахмеда аль-Джеззара (Мясника) ему наследовали его люди— Сулейман-паша Адиль (Справедливый), а с 1818г.— Абдаллах-паша. Система торговых монополий, позволявшая правителям Акки присваивать доходы от растущего вывоза в Европу хлопка и зерна, затрудняла накопление частного торгового капитала и формирование городских группировок; деспотическая же власть аккских правителей пресекала всякие публичные проявления оппозиции.
Горный Ливан, представлявший собой сельское общество, обладавшее к тому же отличной от остальной Османской империи социальной структурой, пользовавшийся, по удачному выражению А.Е.Крымского, «вассальным самоуправлением», демонстрировал особый расклад социальных сил. Относительно закрытый правящий слой Ливана состоял из аристократических семейных кланов, обладателей наследственных титулов и земельных владений — мукатаа. Они пользовались административным, частично налоговым и судебным иммунитетами, за обладание которыми несли службу владетельному ливанскому эмиру-хакиму, собирая поземельный налог и выступая со своим
ополчением в поддержку эмира. По этноконфессиональному происхождению они были друзы (несколько маронитских семей, в него входивших, занимали низшие ступени иерархии и не играли самостоятельной политической роли) и поэтому разделяли присущее друзам предубеждение ко всем занятиям, кроме военного дела и земледелия. Имитируя традиционное для арабского мира разделение на кайси и йемени, члены этого правящего слоя, после того как йемени исчезли с политической сцены Горного Ливана, распались на фракции джумблати и язбеки, полу-
93
чившие наименования по лидирующим кланам. Согласно принадлежности к этим фракциям кланы ориентировали свое политическое поведение.
Пост хакима, стоявшего над фракциями, с 1788 по 1840 г. с перерывами занимал эмир Бешир II Шихаб. Трижды между 1790 и 1800 гг., пока не укрепилась его власть, а также в 1820-1822 гг. и 1825 г. он получал отставку отчасти из-за интриг членов своего правящего суннитского рода, объединявшихся с одной из фракций мукатааджиев. Властному и проницательному политику, обладавшему искусством «ласкового» обхождения, сочетавшегося с безжалостной жестокостью, Беширу II стоило немалых усилий, чтобы по египетскому примеру сокрушить или хотя бы ослабить феодальную оппозицию и поставить под свое единоличное управление весь Горный Ливан. В этом его поддерживала маронитская церковь. Как и многие члены рода Шихабов, Бешир II скрытно, дабы не подвергнуться казни за отступничество, исповедовал христианство.
Крестьянское, преимущественно маронитское, население, составлявшее к началу века больше половины жителей Ливана, было уже втянуто в новые экономические процессы — растущую специализацию сельского хозяйства на производстве шелка-сырца, рассчитанного изначально на египетский и внутрисирий-ский спрос, а с конца XVIII в. — на растущий французский рынок. В Ливане формировалась прослойка разбогатевшего крестьянства, торговцев, владельцев ткацких мастерских и рассеянных мануфактур, возникавших в крупных промысловых селениях и поднимавшихся на их основе городах — Дейр-эль-Камар и Захла. Именно среди них встречала сочувствие политика Бешира II, направленная на обуздание всевластия мукатааджиев, обеспечение безопасности передвижения, строительство дорог. Ее представители находили покровительство со стороны маронитских мудаббиров эмира.
Это не исключало конфликтов между эмиром Беширом и маронитским простонародьем на почве налоговых притязаний. Крестьянское восстание в Центральном и Северном Ливане, приведшее к почти двухлетней отставке эмира в начале 1820-х годов, свидетельствовало о внутренних социальнополитических подвижках, менявших традиционные формы крестьянского поведения. В районе восстания было провозглашено создание повстанческой общины — аммийи (от понятия амма в значении «простой люд», употреблявшегося в оппозиции к касса — «знать»). Члены аммийи приняли в церкви селения Антильяс письменную клятву не отступать при достижении своей цели— отмены двойного налога мири, чтобы таким образом сравняться в правах с друзами, которые выплачивали только «моль вахид» («одни деньги»). Они избрали своих вакилей (представителей), с которыми заключили письменный договор, передавая им, а не муката-аджиям право принимать решения в переговорах с властями. С большими усилиями правящему эмиру удалось подавить восстание. Политика Бешира II и внутриполитические коллизии, способствовавшие пробуждению общественнополитической жизни, сопровождались оживлением и ливанской культурной жизни, центром которой стал двор правящего эмира в Бейт-эд-Дине. При дворе эмира царила атмосфера веротерпимости, интереса к светской культуре, отмеченной печатью простонародности, живого внимания к событиям современного мира. В окружении Бешира II оказались создатели исторических хроник Ливана — эмир Хайдар Шихаб (ум. 1835) и Таннус Шидийак (ум.
94
1859), а также поэт и историк, получивший известность в Европе благодаря своему сочинению о завоевании Египта Наполеоном, кятиб и воспитатель детей эмира Никола ат-Турки (1763-1828), филолог и литератор, секретарь и учитель детей правителя Насиф Язиджи (1800-1871) и т.д.
Некоторые деятели культуры того времени получили образование в школах, созданных европейскими христианскими миссиями в Горном Ливане, и в середине века своим творчеством способствовали становлению сирийского просветительства. Они уже отличались от деятелей внутрисирийской городской культуры, творивших преимущественно в застывших традициях средневековья. Однако новых светских направлений, возникших к этому времени в Египте под европейским влиянием, ливанская придворная культура эпохи эмира Бешира не создала. Многие политические события, сотрясавшие Стамбул, его близлежащие территории и Египет, мало коснулись периферийной Сирии. Реформы султана Селима III ее не затронули; вторжение Наполеона в Палестину вызвало разную реакцию: христианское население, внутренне симпатизировавшее европейским единоверцам, выжидало, на чьей стороне окажется перевес сил.
Янычары и аш-рафы присоединились к османской армии, двигавшейся навстречу французам. Эмир Бешир, медля выполнить требование Ахмеда аль-Джеззара прибыть ему на помощь, поставлял тем не менее для турецкой армии продовольствие.
Однако захват аравийскими ваххабитами Хиджаза, прервавший между 1807 и 1812 гг. движение ежегодного каравана паломников в Мекку, обслуживание которого давало средства существования тысячам ремесленников и каравановожа-тых, вооруженные набеги ваххабитов на пограничные с пустыней сирийские поселения и, наконец, угроза нападения армии Ибн Сауда на Дамаск и Халеб в 1810г. вызвали в Сирии более единодушную реакцию. Даже сирийские ханбалиты (последователи единой с ваххабитами правовой школы) не откликнулись на призывы ваххабитских пропагандистов, появление которых, по обычаю, предшествовало военным операциям. К сопротивлению готовилась не только внутренняя Сирия, но и Сулейман-паша и эмир Бешир со своим десятитысячным ополчением. Религиозное рвение ваххабитов не устояло перед этим противодействием, и Ибн Сауд отошел от границ Сирии.
Правда, ужесточение сегрегационных мер против иноверцев, предпринятое дамасским пашой, чтобы ослабить религиозное давление «пуритан Аравии» на мусульманское население Сирии, насторожило христиан и иудеев, отвыкших по крайней мере от их внешних проявлений и неофициально допущенных к важным должностям при дворах сирийских валиев.
Более серьезную угрозу своей безопасности ощутили сирийские христиане в период национального восстания в Греции, но и тогда попытки фанатиков учинить в городах Сирии христианские погромы были предотвращены османскими властями.
Значительно более серьезный отклик встретил в Сирии разгром янычарского корпуса в 1826 г. Запоздалой реакцией на это событие было восстание 1830 г. в Дамаске, во время которого ожесточенная толпа под предводительством янычар растерзала османского пашу, несмотря на попытки дамасских ашрафов и семейства аль-Азм предотвратить расправу. Эта неадекватная по последствиям реакция на введение османами налогового обложения мусульманского населения
95
предшествовала египетскому завоеванию. Стамбул, серьезно обеспокоенный дамасским восстанием, отменил нововведение и не решился прибегнуть к карательным мерам в Дамаске, допустив преобладание в городе янычарской группировки.
Вторжение осенью 1831 г. египетской армии во главе с Ибрахим-пашой было по-разному воспринято населением Сирии. Абдаллах, паша Акки, оказал яростное сопротивление; эмир Бешир II, еще в 1825 г. вступивший в дружеские отношения с Мухаммедом Али, присоединился со своим ополчением к армии Ибра-хим-паши. По его настоянию маронитский патриарх призвал христианское население оказать египтянам дружеский прием. Друзская аристократия, как и сирийская должностная элита, напротив, примкнула к османским вооруженным силам; традиционные мусульманские круги встретили египтян со скрытым недоверием, христианское население — почти с ликованием. Признание Портой, согласно Кютахийскому соглашению 1833 г., Мухаммеда Али вопием Сирии придало легитимность власти египтян и притушило политические пристрастия. Египтяне установили в Сирии авторитарный режим, опиравшийся на расквартированную там сорокатысячную армию, что позволило им провести общественно-политическое переустройство страны. Мухаммед Али осуществлял верховную власть, входя вместе с тем во все детали политических преобразований. Проводником его политики стал Ибрахим-паша, сераскир (главнокомандующий) сирийской армии, осуществлявший контроль над гражданской властью, которую возглавил «хукумдар Арабистана» Мухаммед Шариф-паша, муж внучки Мухаммеда Али. Иными словами, и в Сирии высшие властные посты были распределены между родственниками и ближайшим окружением египетского правителя. Как и в Египте, военная власть была отделена от гражданского управления.
Египтяне ликвидировали в Сирии систему вилайетов, деливших страну на самостоятельные административно-территориальные образования во главе с самовластными валиями. Страна была превращена в единую провинцию с центром в Дамаске и территориально-административными подразделениями, подчинявшимися этому центру, что позволило распространить на всю страну общий политико-правовой режим. Исключение составил Горный Ливан, чья самостоятельность, впрочем, была заметно урезана.
Дамаск был избран в качестве столицы провинции в силу своего религиозно-политического и военно-стратегического значения. Впрочем, не последнюю роль в этом выборе могло сыграть стремление Ибрахим-паши сокрушить дух исламского изоляционизма и ксенофобии, царивший в городе. Финансовую службу возглавил греко-католик сирийского происхождения Ханна Бахри-