события на Американском континенте ускорили ликвидацию галеонной торговли — главного источника обогащения испанцев на Филиппинах в течение двух предшествующих столетий и, кроме того, единственного звена, связующего Архипелаг с внешним миром. В начале 20-х годов мексиканские повстанцы арестовали в Акапулько грузы последних филиппинских галеонов, захватив серебро, исчислявшееся миллионами песо и предназначавшееся для отправки в Манилу. В 1825 г. объем торговли Филиппин с Мексикой составлял всего 2% от товарооборота 1810г. (т.е. начала освободительных войн в Латинской Америке).
Закрытие галеонной торговли (1825 г.) и отмена (1830 г.) привилегий монопольной Филиппинской королевской компании1 стали показателями отмирания старой экономической системы, перехода к свободной торговле и обновления устаревших методов эксплуатации колонии. Однако Испания, намного отстававшая в экономическом развитии от передовых стран Запада, была не в состоянии осуществлять сколько-нибудь эффективную политику модернизации колониального хозяйства. Среди мер испанских властей по поощрению частной торговой инициативы испанцев на Филиппинах и сдерживанию торговой экспансии европейских держав и США можно назвать следующие: проведение протекционистской политики в отношении испанского торгового капитала, введение высоких «заградительных» таможенных пошлин на импорт товаров из Европы и США, учреждение в Маниле в 1834 г. коммерческого суда для защиты интересов и прав испанского купечества, открытие в 1851 г. Испано-Филиппинского банка, финансировавшего испанские торговые фирмы и частных торговцев. Но все эти меры были малорезультативны из-за общего экономического упадка Испании. К примеру, ее экспорт в колонию фактически ограничивался несколькими сортами вин, оливковым маслом и некоторыми предметами роскоши.
Весь процесс открытия филиппинского рынка для свободной торговли, его освоения и соответственно перестройки структуры местного сельского хозяйства осуществлялся европейскими и американскими конкурентами Испании, прочно обосновавшимися на латиноамериканских рынках еще в XVIII в. Под их напором уступки с испанской стороны следовали одна за другой. В первые десятилетия XIX в. в Маниле были открыты консульства и торговые дома ведущих ев-
1 Была основана испанцами в конце XVIII в. по образцу уже доживавших свой век Британской и Голландской ОстИндских компаний.
279
BOB английские коммерсанты вывозили в Британскую Индию и Австралию сахар, занимая первое место в его экспорте на Запад, а также кофе, абаку, индиго, табак. В 50-х годах только в Маниле прочно обосновались восемь крупных английских импортно-экспортных фирм (американских— 3, французских— 2, немецких — 1), связанных с наиболее могучими финансовыми институтами Великобритании в Восточной Азии — Гонконгским и Шанхайским банками (с 1867 г. — ГонконгШанхайская банковская корпорация). Британские консулы, действуя от имени английской короны, оказывали прямое давление на испанские власти и добились для своих соотечественников ряда уступок и привилегий, которыми не располагали другие иностранцы на Филиппинах.
Деловая активность англичан на Филиппинах, как и вообще коммерсантов-неиспанцев, опиралась на торгово-посредническую деятельность местной китайской общины3. Китайцы легко адаптировались к инновациям в экономической жизни страны проживания, переключившись с традиционного «обслуживания» испанцев на деловое сотрудничество с представителями западных торговофинансовых кругов.
В течение XIX в. численность китайского населения на Филиппинах заметно выросла — от стабильных 4—5 тыс. человек в период с середины XVII до 40-х годов XIX в. до 18 тыс. в 1867 и 30 тыс. в 1876 г. В конце 30-х годов китайцы получили от испанских властей право приобретения земельной собственности и соответственно свободного перемещения и расселения за пределами Манилы по всей территории Архипелага, что послужило дополнительным стимулом к расширению их посреднических функций. По словам одного из современных американских востоковедов, «китайцы выстраивали мост между местными производителями — индио4 и западными экспортерами». К середине века китайцы монополизировали скупку экспортной продукции (действуя через сельских старост), производимую в мелких крестьянских хозяйствах, для западных экспортных компаний, установив особо тесные связи с английским торговым капиталом. Доходы от посреднической деятельности китайцы использовали для земельных спекуляций, организации собственного банковского дела, контроля за внутренним рынком. Товаризация сельского хозяйства вызывала изменения в системе землевладения и формах земельной эксплуатации. Преобладание мелких крестьянских хозяйств (исторически связанное с наличием свободных земель) сохранилось и с переходом их к производству экспортных культур, но внутри крестьянства усилилось имущественное расслоение. В 30-40-х годах выросло число крупных помещичьих хозяйств (асьенды), ориентированных на рынок и принадлежавших местной филиппинской и метисской верхушке (они расширяли земельную собственность главным образом за счет скупки и изъятия за долги крестьянских уча-
3Начало китайской миграции на Филиппины относится еще к доколониальному времени. При испанцах часть переселенцев обратилась в католичество, создав смешанные китайско-филиппинские семьи (их потомки — китайские метисы). В данном же контексте речь идет об этнических китайцах, поселявшихся испанцами в особом районе Манилы
— Паране (примерно там, где сегодня находится манильский China-town). Испанцы во многом зависели от богатых и предприимчивых китайцев, которые занимались поставкой ценных азиатских товаров для загрузки галеонов, ростовщическими услугами и торгово-посредническими операциями.
4Испанцы называли обращенных в католичество жителей Филиппин индейцами (исп. in-dio) — по аналогии с коренным населением Латинской Америки.
280
стков). В асьендах вместе с кабальной издольщиной использовался (посезонно) труд батраков. Наиболее архаичные формы издольной аренды существовали в угодьях самых крупных земельных собственников — монашеских орденов. Но и здесь стали распространяться более современные разновидности фиксированной аренды и субаренды. Наконец, на Бисайских островах (с открытием их портов) возникло плантационное хозяйство: сахарные плантации на о. Негрос (до сих пор центр сахарного производства на Филиппинах), обрабатывавшиеся трудом батраков-иеонов.
ВXIX в. наряду с экономическими переменами (и как их следствие) интенсивно протекали этносоциальные процессы, постепенно выявляя главный вектор эволюции колониального общества — к национальной консолидации и формированию новой общефилиппинской элиты. Последняя уже сложилась к середине века, в ее состав вошли четыре этносоциальные группы: креолы, испанские и китайские метисы и касики (верхушка коренного населения).
Креолы (весьма немногочисленные) — это испанцы, родившиеся на Архипелаге, с характерным для них двойственным отношением к исторической родине (Испании) и стране рождения и обитания (Филиппинам). Будучи чистокровными испанцами, они тем не менее были лишены тех профессиональных и карьерных возможностей, которыми обладали иберийцы, или «испанцы с полуострова» (peninsulares), представители собственно колонизаторской верхушки. Креолы занимали второстепенные посты в административном аппарате, реализуя себя также в качестве среднего звена офицерского корпуса и частично помещиков-асьендеро, столичных коммерсантов и домовладельцев. Приток на острова новых групп испанцев из Латинской Америки, вытесненных революционными событиями начала века, еще более осложнил позиции креолов, провоцируя конфликт между ними и вновь прибывшими. Жестоко подавленные испанцами военные мятежи 30-40-х годов XIX в. были подняты офицерами-креолами в знак протеста против занятия командирских постов испанцами, приехавшими из Латинской Америки. В целом неустойчивость положения креолов (с явным дискриминационным оттенком) способствовала их своего рода «социальной филиппинизации». Именно креолы стояли у истоков национального движения на Филиппинах.
Вчем-то похожую трансформацию переживали китайские метисы — самый многочисленный (после коренного населения) слой колониального общества, процветавший экономически. В начале 50-х годов XIX в. из четырехмиллионного населения Филиппин четверть миллиона (250 тыс.) приходилась на долю китайских метисов (для сравнения: испанские метисы составляли 20 тыс. человек, иберийцы и креолы — всего 5 тыс.). Вместе с индио китайские метисы подвергались в полном объеме разнообразным формам дискриминации: социальной, расовой, политической, бытовой. Традиционная конкуренция между китайскими метисами и этническими китайцами в торгово-посреднической сфере с начала XIX в. стала приобретать напряженный характер. Чутко реагируя на новые тенденции, китайские метисы оперативно сменили свою экономическую базу: начали вкладывать капиталы преимущественно в земельную собственность и внедрять более современные методы хозяйствования. Упоминавшиеся выше сахарные плантации на о. Негрос принадлежали китайским метисам, они монополизировали торговлю индиго, контролировали рост цен на рис на внутреннем рынке
281
(с сокращением рисового производства), успешно развивали банковское дело и сотрудничество с западным капиталом. В будущем они образовали ядро филиппинской национальной буржуазии. Что касается социокультурного аспекта, то, приняв католичество, они постепенно утратили чисто китайские культурные корни, как и коренные жители, подвергаясь культурной испанизации. В XIX в. новые китайские мигранты принесли с собой чувство культурного превосходства, усматривая в китайских метисах «отступников» от исконной культуры и традиций исторической родины. Метисы болезненно воспринимали этот неожиданный «китайский вызов». Одним из «ответов» было усиление ревностного отношения к католицизму, в частности, большинство местных священников-неиспанцев рекрутировались из китайских метисов. Стремление укрепить собственные культурные корни вело
китайских метисов к сближению с креолами, испанскими метисами, касиками — иными словами, с носителями испанской или испанизированной культуры.
Вотличие от китайских, испанские метисы (от смешанных испано-филиппинских браков) составляли малочисленную прослойку имущего населения (в основном землевладельцы и коммерсанты), в социокультурном плане тяготевшую к креолам.
Филиппинские касики были важнейшим компонентом формирующейся общефилиппинской элиты. В качестве представителей низовых звеньев административного и фискального аппарата касики пользовались реальной и обширной властью в подведомственных им пуэбло (муниципальные центры) и баррио (сельские округа), используя как свои официальные полномочия, так и структуры традиционных патерналистских отношений и связей. В XIX в. из них вырос слой крупных землевладельцев, не уступавший по объему земельной собственности и богатству китайским метисам; тем самым было положено начало системе филиппинского лэндлордизма, дожившей до наших дней. Субкультура касикизма была прямым плодом культурной испанизации, основанной на массовой христианизации коренных жителей. Общая религия (католицизм) у полиэтнического по составу населения Филиппин способствовала сближению этносов, создавая единое культурное пространство. Касики, выходцы из разных христианизированных народов, сплоченные общим привилегированным положением и единой системой религиозного по характеру образования, в XIX в. оказались естественными носителями тенденции к национальной консолидации общества.
Одним из первых показателей этой тенденции может служить эволюция термина «филиппинец» (исп. Filipino). С начальных этапов колонизации до середины XIX в. он имел выраженную расово-элитарную окраску: филиппинцами называли исключительно креолов (по месту их рождения), в отличие от иберийцев -— пенинсуларес. С середины же XIX в. этот термин, сохраняя элитарно-социальный оттенок, четко идентифицировал новую местную элиту — его стали использовать применительно к креолам, испанским, китайским метисам и касикам. И лишь в конце века с развитием национального движения термин «демократизировался» — филиппинцами стали называть всех жителей Архипелага вне зависимости от их социального статуса и этнической принадлежности.
Из элиты вышли «новые иллюстрадос» (исп. «просвещенные») — креольско-метисско-филиппинская интеллигенция, возглавившая антииспанскую оппозицию, выступавшая от лица всего общества. Ее формированию способствовала
282
обстановка внутри Испании, где на протяжении всего века шла борьба между консервативными и либеральными идеями и силами. Всякий раз победа либералов в метрополии отзывалась в колонии принятием законодательных мер (пусть умеренных и реализуемых лишь частично) по реформированию колониальной политики. В этом плане выделяются первые десятилетия и 60-е годы XIX в. К периоду испанской буржуазной революции 1808-1814 гг. относится ряд либеральных реформ на Филиппинах, в том числе разрешение детям из местных состоятельных семей получать образование за границей. Начался «исход» молодых филиппинцев в Европу, где в университетах Испании, Франции, Англии, Германии они обучались медицине, педагогике, праву, философии, естественным наукам. То обстоятельство, что испанизированные филиппинские иллюстрадос не ощущали культурно-психологических барьеров перед усвоением интеллектуальных и духовных ценностей Запада, способствовало и их политизации, облегчало восприятие западных просветительских и демократических идей, под влиянием которых формировалось их мировоззрение. В 60-е годы (очередная волна либерализации) была ослаблена монашеская цензура, появилась местная либеральная пресса, введено всеобщее начальное обучение, открыты профессиональные колледжи для выходцев из крестьян и городских низов. Тогда же в Маниле возникла первая организация реформаторов (из представителей столичной элиты, профессуры, студенчества, местных священников) под лозунгом «С Испанией и для Испании» с программой «ассимиляции Архипелага с Испанией», т.е. превращения Филиппин в одну из испанских провинций с соответственным уравнением в правах с жителями метрополии. Но с самых первых шагов зарождающееся оппозиционно-реформаторское движение обладало специфической особенностью — ярко выраженной антиклерикальной направленностью, что было естественно в стране, где церковь в лице мощных монашеских организаций исторически контролировала все сферы жизни колониального общества5. При этом эмоциональная обличительная риторика в адрес всевластия монашеских орденов была явно не адекватна умеренным позициям реформаторов, подчеркнуто демонстрирующих свою лояльность «матери-Испании». В глазах же консервативных клерикалов и бюрократов (а их было большинство в колониальной администрации) любая критика орденов выглядела не иначе как непозволительное вольнодумство («флибустьерство») и едва ли не призыв к сепаратизму и революции. На рубеже 60-70-х годов на Филиппинах после нескольких лет либерального правления воцарилась жестокая реакция. Но уже ничто не могло остановить процесс развития национального сознания.
5 Активной формой антимонашеской оппозиции было «Движение за секуляризацию приходов» (возникло в 30-40-х годах XIX в.), выступавшее за ликвидацию монополии монахов в управлении приходами и переход последних в руки местного белого духовенства.
Глава 21
КИТАЙ ПЕРИОДА «ЗАКРЫТИЯ»
В конце XVIII в. в Китае правила династия Цин — царствующий дом завоевателей-маньчжуров, а сама держава именовалась Цинской империей. Помимо собственно Китая и Маньчжурии она включала в себя Монголию, Джунгарию, Кашгарию и Тибет. Империя Цин была самым большим государством Азии. В ее сословной системе высшим являлось сословие «знаменных» (цижэнъ) — завоевателей Китая. Ниже располагались «четыре сословия» (сыминъ) китайцев— «ученые» (ши, шэнъши), «земледельцы» (нун), «ремесленники» (гун) и «торговцы» (шан). Цинская империя являлась типичной восточной деспотией во главе с императором-богдоханом. Господствующим классом здесь выступала феодальная бюрократия. Класс крупных и средних частных землевладельцев был лишен политической власти. Примерно половина крестьянства владела землей и платила налоги в казну. Остальные дворы либо не имели своей земли, либо владели крохотными участками, что вынуждало арендовать землю у помещиков за высокую арендную плату. Города с их ремесленниками и торговцами находились под жесткой властью бюрократии. Чиновный контроль над населением дополнялся идеологическим господством конфуцианства. Конец XVIII — начало XIX в. были для Цинской империи периодом резкого обострения экономической, социальной и политической напряженности. Главным фактором последней стали все увеличивающиеся «ножницы» между обгоняющим ростом населения и отстающим расширением пахотных площадей. Если за сто лет (с конца XVII в. по конец XVIII в.) численность населения выросла втрое (со 100 млн. человек до 300 млн.), то пахотные земли — только на две трети. Тем самым обрабатываемая площадь на душу населения сократилась на 30%. Резко обострилась продовольственная проблема, снизился жизненный уровень населения, и более тяжелым стало реальное налоговое бремя при формально неизменных ставках обложения. Демографический рост все более сказывался на экономическом развитии. Общая ситуация развивалась в сторону перерастания очередного экономико-демографического кризиса в социально-политический и династийный. Кризис набирал силу в различных регионах Китая неодинаковыми темпами. В конце XVIII — начале XIX в. он наиболее остро проявился не в развитых и плодородных провинциях Центрального и Южного Китая— на орошаемых полях «рисового пояса», а в отсталых и бедных районах Северного Китая— на богарных землях «пшеничного пояса». Здесь— к северу от Янцзы — сотни тысяч разоренных крестьян пополняли толпы бродяг и нищих, которые бродили по дорогам, скапливались в городах.
К концу XVIII в. в связи с резким падением жизненного уровня главным выразителем массового недовольства и народных чаяний, а также организатором борьбы в Северном Китае оставалась религиозная секта «Белый Лотос»
284
(«Байляньцзяо») с целым рядом ответвлений, сетью ячеек и множеством последователей ее учения. Ересиархи Лю Чжисе и Сун Чжицин укрепили и расширили позиции секты. Проповедуя аскетизм и принцип равного распределения богатств, вербуя новых адептов, они развернули подготовку к восстанию. Они объявили, что Поднебесной предстоит пройти через полосу «неминуемых бедствий». После чего Будду Шакьямуни, сидящего на Красном Лотосе, сменит милостивый и веселый Будда Майтрейя на Белом Лотосе, а эпоху Красного Солнца— эпоха Белого Солнца. В итоге падет господство «северных варваров» — маньчжуров, возродится исконно китайская династия Великая Мин и на земле наступит царство Божие. Секта стала превращаться в организационную структуру для ведения вооруженной борьбы, поэтому правительство перенесло свой натиск — массовые расследования, обыски, аресты, конфискации и казни — с уже обессиленного восточного крыла секты (в провинциях Чжили, Шаньдун, Хэнань) на западное крыло (Хубэй, Хунань, Сычуань, Шэньси). Наряду с сектантами пострадали тысячи ни в чем не повинных людей. Все это резко ускорило подготовляемое Лю Чжисе и другими ересиархами выступление сторонников «Белого Лотоса».
В феврале 1796 г., на шестидесятом году своего правления, в возрасте 85 лет император Хунли отрекся от престола и передал власть своему пятнадцатому сыну Юнъяню (1796-1820), который правил под девизом Цзяцин. Новый богдо-хан получил вместе с троном в наследство от отца его всемогущего фаворита Хэшэня. Еще в течение трех лет — вплоть до смерти экс-императора в 1799 г. — Хэшэнь сохранял в своих руках управление всеми делами государства.
КРЕСТЬЯНСКАЯ ВОЙНА 1796-1804 гг.
Смена власти совпала с началом крестьянской войны в Северо-Западном Китае. В феврале 1796г. произошло руководимое сектантами восстание крестьян двух северных уездов Хубэя, перекинувшееся затем в его западные и центральные районы. Это послужило началом длившейся восемь лет (17961804) крестьянской войны под знаменем «Белого Лотоса». На первом ее этапе центром движения стала
область Сянъян — давний оплот секты. Здесь было создано наиболее организованное и боеспособное соединение повстанческих отрядов. Во главе сянъянского войска стояли вдова одного из лидеров секты, Ци Ван, выходец из богатых крестьян Яо Чжифу и учитель Ван Тинчжао. Основной движущей силой восстания являлось крестьянство, а также сельская и городская беднота. Повстанцы не выступали против других религий. Они сжигали управы (ямэни) в городах, убивали чиновников, их приспешников, а также шэныии и богачей. Восставшие обещали населению освобождение от налогов и повинностей, наделение землей и наступление всеобщего благополучия. У богачей отбиралось накопленное добро. Главной целью стало уравнительное перераспределение имущества.
Восстание в Хубэе быстро расширялось, к нему присоединились последователи «Белого Лотоса» на северо-востоке Сычуани. Во главе их стояли конный
285
курьер Сюй Тяньдэ и Ван Саньхуай — деревенский знахарь и соляной контрабандист. Оба стали выдающимися вождями и полководцами повстанцев.
Вслед за этим секта подняла знамя борьбы в южных районах Шэньси. Почувствовав свою силу, ее руководители на первом этапе стремились овладеть городами. Захватив более десяти городов и укрепив их, они перешли к оборонительной тактике. Бои за города против превосходящих сил противника приводили к истощению сил, большим потерям и неудачам. В сражении у Цигуйчжая много бойцов «Белого Лотоса» было убито и ранено, а две тысячи пленных каратели живыми зарыли в землю. Тогда повстанцы отказались от захвата городов и от оборонительной тактики перешли к «подвижной войне» в сельских районах. Сянъянское соединение численностью в несколько десятков тысяч человек, уходя от группировки правительственных войск, вторглось в Хэнань. Обрастая местными отрядами повстанцев, сянъянцы в 1796г. двинулись на север и северо-восток— к Хуанхэ. Создалась угроза их выхода к Великому каналу. При дворе в Пекине началась паника. Опасаясь наступления «разбойников-сектантов» на столицу, император вывез все свои сокровища в Маньчжурию. Однако наступающие колонны резко повернули на запад— в Шэньси. Там они форсировали р. Ханыпуй и в 1797 г. вошли в Сычуань, где соединились со своими собратьямиединоверцами. Здесь, в Дунсяне, состоялось первое совещание командующих соединениями и колоннами. Повстанцы упорядочили военную организацию и скоординировали действия.
Между тем в правящем лагере наблюдался кризис. В полной мере сказались разложение госаппарата в условиях господства продажной клики Хэшэня, деградация маньчжурских «восьмизнаменных войск» (баци) и падение их боеспособности ниже уровня китайских «войск зеленого знамени» (люйци).
Получили распространение дезинформация высших инстанций, т.е. приписывание себе несуществующих побед, и жестокость в отношении мирного населения. В ходе карательных экспедиций в Хубэе были уничтожены десятки тысяч крестьян — как сектантов, так и непричастных к движению мирных жителей. Повстанцы вели «подвижную войну» в северо-восточных районах Сычуани. Затем часть сянъян-ской армии под командованием Ци Ван, Яо Чжифу и Ван Тинчжао двинулась в Хубэй, где летом 1797 г. нанесла серьезный урон цинским войскам в ожесточенном сражении близ Байдичэна.
Входе дальнейшей маневренной войны сянъянцы одержали ряд побед и овладели некоторыми городами. В Сычуани они были переформированы в четыре армии. Повстанческие вожди провели в 1798 г. второе совместное совещание. После победоносного рейда в Шэньси сянъянцы двинулись в Хубэй, однако в пограничном уезде Юньси в апреле 1798 г. они оказались в окружении и были разгромлены превосходящими силами правительства. Не желая попасть в плен, Ци Ван и Яо Чжифу покончили с собой, бросившись с отвесной скалы. Потеря двух ведущих руководителей и гибель их армии явились серьезным ударом для повстанцев «Белого Лотоса».
До конца 1798 г. и весь 1799 год их основные армии сражались в Сычуани. В бою у Аньлэпина группировка Лэн Тяньлу окружила и наголову разбила цин-ские войска. Зимой 1799 г. Сюй Тяньдэ и его соратники вблизи Кайсяня одержали крупную победу над главными правительственными силами. Жань Тяньюань в кровопролитном сражении под Цаньси в конце 1799 г. нанес тяжелый урон основной цинской группировке.
286
В1799г. повстанцы действовали в 166 округах и уездах Сычуани, Шэньси, Хубэя и Ганьсу. К
весне 1800 г. они контролировали большинство уездов и округов Сычуани, угрожая ее главному городу — Чэнду. К этому времени правительство сделало ставку на расширение и усиление местных иррегулярных частей, поскольку прежняя тактика «истребления» и «блокирования» не давала эффекта. К 1799-1800 гг. особую роль стали играть созданные и руководимые помещиками и шэныии, а также чиновниками отряды «сельского ополчения» (сянъюн), куда помимо благонадежных крестьян зачислялись и деклассированные элементы. С 1800 г. власти стали особенно широко применять тактику «прочной обороны и оставления врагу опустошенной территории». С приближением повстанцев все население вместе с продовольствием и скотом угонялось в горы или в укрепления под охрану сянъюн, тем самым лишая бойцов «Белого Лотоса»