1. Quid dicam de suavitate ac rotunditate orationis, qua quidem in re plurimum laborasse Aristoteles in Gracco videtur? Hic autem interpres ita dissipatus delumbatusque est, ut miserandum videatur tantam confusionem intueri. Taedet me plura referre. Est enim plena interpretatio eius talium ac maiorum absurditatum et delirationum, per quas omnis intellectus et claritas illorum librorum miserabiliter transformatur fiuntque ii libri ex suavibus asperi, ex formosis deformes, ex elegantibus intricati, ex sonoris absoni et pro palaestra el oleo lacrimabilem suscipiunt rusticitatem, ut, si quis apud inferos sensus sit rerum nostrarum, indignetur et doleat Aristoteles libros suos ab imperitis hominibus ita lacerari, ac suos esse neget quos isti transtulerunt, ac suum illis nomen inscribi molestissime ferat. Haec igitur ego tunc reprehendi et nunc etiam reprehendo.
2. Quod autem non alienae sint reprehensiones meae a consuetudine doctissimorum hominum, et Hieronymus et M. Cicero probant. Quorum reprehensiones si in similibus legantur, videbuntur meae tanto clemen- tiores esse quanto aures nostrae ad huiusmodi corruptiones propter saeculi ignorantiam quodammodo iam occalluerunt. Illis vero tamquam monstra et inaudita prodigia viderentur.
перевод трактат бруни
О правильном переводе
1. Когда я перевёл с греческого языка на латынь обращённые к Никомаху книги Аристотеля Аристотель (IV в. до н.э.) -- знаменитый древнегреческий философ и учё-ный, автор многочисленных глубоких и оригинальных трудов по логике, филосо-фии, политике, риторике, экономике, физике и естествознанию. Из трёх сочине-ний по этике -- анализируемой Л. Бруни «Никомаховой этики» в десяти книгах, «Евдемовой этики» в семи книгах и «Большой этики» в двух книгах -- Аристотелю безусловно принадлежит лишь первая, написанная в 336--322 гг. до н.э., я предварил их вступлением, в котором наглядно показал и подробно проанализировал многочисленные ошибки, допущенные древним переводчиком См. о нём: Franceschini E. Leonardo Bruni e il “vetus interpres” dell'Etica Nico- machea di Aristotele / Medioevo e Rinaschimento (Studi in onore di B. Nardi). Florencia, 1955. P. 300--319.. Эти мои замечания, как я вижу, вызывают осуждение со стороны ряда людей как слишком резкие. Так, они утверждают, что даже если в его переводе и были допущены ошибки, он всё же добросовестно, насколько смог понять, [благодаря своему переводу] сделал книги Аристотеля общедоступными, и одно это заставляет его не ругать, а хвалить; что критики обычно ведут себя сдержанно и даже явные ошибки не изобличают с такой яростью и не ругают переводчиков попусту, а просто исправляют их огрехи.
2. Что ж, признаю, что отчасти я был слишком резок в осуждении допущенных ошибок. Но ведь это случилось потому, что в то время как на греческом языке эти книги представали передо мной полными изящества, полными красоты, полными какой-то невыразимой прелести, те же самые книги, столь негодно переведённые на латинский язык, я вижу исковерканными и изуродованными: это поистине вызывало в моём сердце чувство ужаса и скорби.
В самом деле, если бы я восхищался некоей во всех отношениях прекрасной и выдающейся картиной -- Протогена ли, Апеллеса или Аглаофонта11, -- я бы с трудом сдерживался, видя, как её пытаются изуродовать; я не мог бы терпеть этого и противился бы подобному изуверству и словом, и делом. Точно так же, видя, как искажаются эти вот сочинения Аристотеля, которые изысканнее и прекраснее любой картины, я испытывал сильнейшую душевную муку. И если мы Л. Бруни упоминает знаменитых древнегреческих живописцев Аглаофонта (V в. до н.э.), Протагена (IV в. до н.э.) и самого известного из них -- Апеллеса (вто-рая половина IV в. до н.э.), достигшего совершенства в использовании светотени и графической перспективы. Л. Бруни употребляет по отношению к себе то местоимение «я», то -- «мы». показались кому-то слишком резкими, то пусть он знает, что мы вышли из себя именно по этой причине и что даже если мы слишком увлеклись, нас всё же следовало бы извинить.
3. А впрочем, на наш взгляд, мы не перешли меры и хотя и были рассержены, всё же проявили сдержанность и чувство такта. В самом деле, рассуди сам, подверг ли я хоть какому-то порицанию его взгляды? Или его образ жизни? А может, я осудил его как человека хорошего лишь с виду, или как бессовестного, или как распутного? Да нет же, ничего подобного я не говорил. Так в чём же я его обвинил? Только в недостатке образованности. Да что же это за, богом бессмертным клянусь, упрёк такой? Неужели не может быть того, чтобы человек был честен, но одновременно или не глубоко образован, или не обладал теми навыками, которые я ищу в нём? Я сказал не о том, что он плохой человек, а о том, что он плохой переводчик.
Пожалуй, то же самое я мог бы сказать о Платоне, если бы тот хотел быть кормчим на корабле, не обладая при этом навыками управления кораблём. Ведь я вовсе не умалял бы его познаний в философии, а порицал бы единственно за то, что он является неумелым и никчёмным кормчим.
1. И чтобы глубже разобраться во всём этом, я, во-первых, объясню тебе Трактат Л. Бруни посвящён канцлеру Сиены Антонио ди Берто., что я думаю о рассматриваемом способе перевода. Во-вторых, объясню, что сделанные мною замечания справедливы. В-третьих, покажу, что, осуждая погрешности его перевода, сам я строго следовал предписаниям учёнейших мужей. Итак, я утверждаю, что вся суть перевода заключается в том, чтобы написанное на одном языке совершенно точно передать средствами другого языка. С другой стороны, сделать это надлежащим образом может лишь тот, кто обладает глубокими и совершенными знаниями и того, и другого языка, да и этого недостаточно. Ведь многие люди, способные понять чужой язык, в то же время не обладают способностями к переводу. Точно так же многие из тех, кто верно оценивает произведение живописи, сами рисовать не умеют; и музыкальное искусство доступно пониманию многих людей, в то время как сами они играть на музыкальных инструментах не способны.
2. Итак, правильный перевод -- дело долгое и тяжёлое. Ибо прежде всего необходимо знание того языка, с которого переводишь, причём знание не поверхностное и заурядное, а приобретённое разнообразным, изнурительным, вдумчивым, усердным и многолетним чтением произведений самых разных философов, ораторов, поэтов и других сочинителей. Ибо тот, кто всех их не прочёл, не обдумал, всесторонне не изучил и не постиг, не в состоянии понять подлинное значение слов, тем более что и сам Аристотель, и Платон Платон (V--IV вв. до н.э.) -- выдающийся древнегреческий мыслитель, уче-ник Сократа, родоначальник объективного идеализма, автор двенадцати книг о законах и множества так называемых «диалогов», в которых он разрабатывал са-мые разные философские проблемы. Л. Бруни анализирует отрывки из диалога «Федр», написанного с целью показать, что Исократ как оратор является фигурой более достойной, чем Лисий и Антипатр. В диалоге содержатся фактически три пародийные речи: «о предпочтительности невлюблённого поклонника, о вредонос-ности влюблённого поклонника и похвала безумию (или о предпочтительности божественного безумия перед человеческим здравомыслием)» (Шичалин Ю.А. Два варианта Платоновского «Федра». Цит. по: Платон. Федр. / Пер. А.Н. Егунова. Ред. Ю.А. Шичалина. М., 1989, с. XXIII). были непревзойдёнными, так сказать, кладезями учёности. Их полные изящества сочинения изобилуют мыслями и высказываниями древних поэтов, ораторов и историков, а саму ткань их повествования пронизывают тропы и риторические фигуры, которые выражают одно дословно, другое же -- в соответствии с уже устоявшейся языковой нормой.
К таковым относятся наши выражения “gero tibi morem” (повинуюсь тебе), “desiderati milites” (потерянные воины), “boni consules” (честные консулы), “operae pretium fuerit” (дело стоило усилий), “negotium facesso” (доставляю хлопоты) и множество им подобных. Ведь значение слов gerere (носить) и mos (нрав/обычай) понятно даже невежественному читателю, а вот соединение этих слов в один фразеологизм (morem gerere) означает нечто совсем иное (снисходить, соизволять). “Desiderati centum milites” означает одно, если смотришь на буквальное значение каждого слова (потеряно сто воинов); если же передавать слово “desiderati” в общепринятом значении, то оно означает «погибли». То же относится и к прочим выражениям, приведённым нами выше, поскольку слова значат одно, а сочетания слов -- другое.
Выражение “deprecor hoc” имеет отрицательный смысл «умоляю избавить от этого», в то время как необразованный и неопытный читатель поймёт его таким образом, будто я хочу получить то, от чего прошу избавить. Впрочем, это выражение нуждается в пояснении: оно будет означать противоположное тому значению слова, которое имеется в языке и с которого делается перевод15. “Iuventus” и “iuventa” -- из этих двух понятий первое означает множество (молодёжь, юношество), а второе -- возраст (молодость, юность). “Si mihi foret illa iuventa”16 (если б... и я... полагался на юные силы), -- говорит Вергилий17; и в другом месте: “primavero flore iuventus exercebat equos” (юноши в первом расцвете гнали резвых коней)18; также и у Ливия: “armata iuventute excursionem in agrum Romanum fecit” (вооружив молодых людей, он совершил набег на римские владения)19.
“Deest” и “abest”: первое слово предполагает, что далее будет высказано порицание, второе -- что хвала. В самом деле, мы говорим “deesse” (недостаёт, не хватает) о нехватке какого-то положительного качества, например силы голоса у оратора или выразительной жестикуляции у актёра; “abesse” же (отсутствует, недостаёт) употребляется, если речь идёт о наличии какого- нибудь существенного недостатка, как то: невежественности у лекаря, двурушничества у стряпчего. “Poena” и “malum” кажутся понятиями близкими, но в действительности смысл их совершенно различен. Ведь “dare poenas” означает “subire” (претерпевать) и “perpeti” (твёрдо переносить), а “dare malum -- alteri inferre” (причинять вред, наносить ущерб). С другой стороны, что может казаться более несхожим, чем глаголы “recipio” (отпускаю) и “promitto” (обещаю)? Однако в ряде случаев они имеют одинаковое значение: ведь когда мы говорим “recipio tibi hoc” (досл.: я отпускаю это для тебя), мы имеем в виду именно “promitto”. Имеется в виду перевод с древнегреческого языка. В оригинале iuventas, а не iuventa, видимо, Л. Бруни цитирует этот отрывок по памяти. Vergilius. Aen. 5. 397--398 (пер. С. Ошерова. Цит. по: Публий Вергилий Марон. Буколики. Георгики. Энеида / Пер. с лат. М., 1971. С. 207). Vergilius. Aen. 7. 162--1б3 (пер. С. Ошерова. С. 246). У Ливия нет ни одного предложения, в котором присутствовали бы сразу че-тыре этих слова (iuventus, excursio, ager Romanus). Видимо, Л. Бруни неточно ци-тирует Ливия по памяти.
Я мог бы приводить бесчисленное множество примеров подобного рода, в которых очень легко запутался бы недостаточно образованный читатель. Короче, тот, кто не будет обращать на подобные вещи самого пристального внимания, будет принимать одно за другое.
3. В самом деле, часто мы одним-двумя словами намекаем на смысл целой фразы. Например, слова “Actoris Aurunci spolium” Vergilius. Aen. 12. 94: «Пику он эту добыл у аврунка Актора в битве...» (пер. С. Ошерова, с. 349). поэт иронично употребил, говоря о зеркале Л. Бруни имеет в виду сатиру Ювенала (Juv. 2.100), в которой тот использует слова Вергилия: «Зеркало держит иной... Будто добычу с аврунка Актора» (пер. Д.С. Недовича и Ф.А. Петровского. Цит. по: Ювенал. Сатиры. Вступ. статья А.И. Белецкого. М., 1937. С. 10)., а при помощи знаменитых слов “utinam ne in nemore Pelio” (О, если бы не пали на землю срубленные топорами в роще Пелия еловые деревья) Полужирным курсивом выделены цитируемые Л. Бруни слова. наглядно показано происхождение и первопричина зла Эту строку из Энния использует автор так называемой «Риторики к Герен- нию» (Rhet. Her. II 34).. Ведь и у Платона во многих местах встречаются подобные приёмы, и Аристотель часто ими пользуется. Например, “duo simul euntes”: этим заимствованным у Гомера выражением Homero. Il. 10. 224. он указывает на силу и прочность дружеских связей Aristoteles. Eth. Nic. VIII 1 (1155a): «Друзья нужны молодым, чтобы избегать ошибок, и старикам... а в расцвете лет они нужны для прекрасных поступков «двум совокупно идущим» (пер. Н. Гнедича. Цит. по: Гомер. Илиада. Одиссея. М., 1967. С. 172), ибо вместе люди способнее и к пониманию, и к действию» (пер. Н.В. Брагин-ской. Цит по: Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. М., 1983. С. 219).; “de surreptitio repulso”: эти слова, произнесённые Ахиллом в речи, обращённой к послам, Аристотель воспроизвёл в своих книгах «Политики» Aristoteles. Pol. III 3.6 (1278a): «...ясно также и то, что гражданином по преи-муществу является тот, кто обладает совокупностью гражданских прав; и у Гомера сказано: “Как будто бы был я скиталец презренный”» (Homero. Il. 9. 648 / Пер. Н. Гнедича. С. 164). Текст Аристотеля пер. С.А. Жебелев. Там же, с. 454.; и “de Helenae pulchritudine et gratia” Homero. Il. 3. 156--160: «Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы / Брань за такую жену и беды столь долгие терпят: / Истинно, вечным богиням она красотою подобна! / Но, и столько прекрасная, пусть удалится в Элладу...» (пер. Н. Гнедича, с. 65).: этими мудрыми словами троянских старцев он обозначает природу наслаждения Aristoteles. Eth. Nic. II 9.6 (1109b): «Больше всего надо остерегаться удоволь-ствия и того, что его доставляет, потому что об этих вещах мы судим крайне при-страстно. А значит, именно то, что испытали к Елене старейшины [троянского] народа, и нам надо испытать к удовольствию» (пер. Н.В. Брагинской, с. 93).. Говорить об этом можно бесконечно, поскольку греческий язык чрезвычайно богат, и заимствования из Гомера, Гесиода, Пиндара, Еврипида и из других древних поэтов и писателей в сочинениях Аристотеля и Платона бесчисленны. Кроме того, Аристотель и Платон часто используют «фигуры», так что если человек не начитан глубоко и разносторонне, он очень легко может быть введён в заблуждение и не понять того, что ему предстоит переводить.
4. Итак, да будет первой заботой переводчика знание того языка, с которого он переводит; достичь же этого совершенно невозможно без многократного, разностороннего и обстоятельного чтения самых разных писателей. Во-вторых, пусть он вполне овладеет тем языком, на который собирается переводить, чтобы в известной мере им повелевать и держать в полной своей власти, и когда потребуется заменить греческое слово латинским, не вымаливать его как подаяние, или одалживать, или же оставлять греческий термин без перевода из-за незнания его латинского эквивалента.
Пусть он глубоко вникнет в истинный смысл слов, чтобы не употреблять “modicus” (небольшой по количеству) вместо “parvus” (небольшой по размеру), “iuventus” (молодёжь) вместо “iuventa” (молодость), “fortitudo” (твёрдость, храбрость) вместо “robur” (твёрдость, выдержка), “bellum” (война) вместо “proelium” (сражение), “urbs” (окружённый стенами город) вместо “civitas” (гражданская община). А также пусть он знает разницу между словами “diligere” (любить, почитать) и “amare” (любить, испытывать чувство любви), между “eligere” (выбирать, делать выбор) и “expetere” (выбирать, стремиться к чему-либо), между “cupere” (сильно желать, жаждать) и “optare” (желать, стремиться к чему-либо), между “persuadere” (убеждать, советовать) и “perorare” (говорить обстоятельно или в заключение), между “recipere” (отпускать, завладевать) и “promittere” (отпускать, предлагать), между “expostulare” (требовать, жаловаться) и “conqueri” (жаловаться, сетовать) и практически бесконечным количеством слов такого типа. С другой стороны, он должен прекрасно знать общепринятую манеру изъясняться и фигуры речи, используемые первоклассными писателями, стиль которых он будет воспроизводить; он должен избегать употребления необычных слов и выражений, особенно если они нетипичны для языка перевода или являются варваризмами.
5. Всё то, о чём мы сказали выше, переводчику знать необходимо. Кроме того, необходимо, чтобы он обладал «тонким» слухом и вкусом, дабы самому никоим образом не испортить и не исковеркать того, что на языке оригинала звучало изящно и ритмично Ср.: Ciceron. Orat. 162 sq.. Ибо, поскольку в произведениях всех выдающихся писателей -- особенно это относится к сочинениям Платона и Аристотеля -- присутствуют и учёные рассуждения о сущем, и отменный литературный стиль, будет цениться только тот переводчик, который передаст оба этих достоинства.
6. Что же касается недостатков переводчика, то они таковы: если он плохо понимает то, что должен переводить; или делает плохой перевод; или если то, что в оригинале было написано хорошим и изящным слогом, он перелагает таким образом, что это становится нелепым, нескладным и бессвязным. Если же кто-то не владеет научными знаниями и не знаком с литературой в такой степени, чтобы быть в состоянии избежать всех вышеперечисленных недостатков, то он вполне заслуженно должен быть подвергнут осуждению и порицанию, поскольку или вводит людей в разного рода заблуждения, извращая смысл сказанного, или умаляет достоинства первоначального текста, который становится жалким и нелепым.