На смену «скифству» приходит мотив смерти как «исхода», выхода в мир высший, освобождение от тягот земной жизни: «И мой дух так смиренен и строг, / Сердце больше земного не хочет, / Оттого, что мне тайна пророчит: / Близок белый, слепительный срок»Кузьмина-Караваева Е.Ю. Равнина русская: Стихотворения и поэмы. Пьесы-мистерии. Художественная и автобиографическая проза. Письма. - СПб.: Искусство - СПб, 2001. - С. 69.. Теперь лирическая героиня предстаёт в образе Моавитянки Руфи из восьмой книги Ветхого Завета - трудолюбивой, бескорыстной, преданной женщины, готовой к самопожертвованию. Интонация стихотворений сборника «Руфь» с экстатичной, как в «Скифских черепках», меняется на элегическую, соответствующую избранному Е.Ю. Кузьминой-Караваевой пути на Высоты. Стихи 1916 г. можно рассматривать как выражение особого, переходного состояния души героини Е.Ю. Кузьминой-Караваевой - пауза, затишье, затаенность, прощание с прошлой жизнью накануне принципиально нового выбора пути.
Поиски лирической героиней своей истории в стихотворениях «Скифских черепков», своего духовного пути в «Руфи» - это воплощение личных религиозно-философских исканий автора в первый период творчества. От своих бед и несчастий Е. Скобцова обращает взоры к горю и несчастью окружающих, готовясь принять монашеский постриг.
Особое понимание Е.Ю. Кузьминой-Караваевой монашеского служения раскрывается в третьем параграфе «Монашество в миру» как модель жизни и творчества». В статье «Под знаком гибели» (1930-е гг.) мать Мария пишет: «Монах отдает себя без остатка на жертву, отрекается от себя, от стяжания своего, от своего куска, крова, благополучия, от устроения собственной души...», Кузьмина-Караваева Е.Ю. (Мать Мария). Жатва духа: Религиозно-философские сочинения. - СПб.: Искусство, 2004. - С. 438. - что входило в противоречие с трактовкой монашеского служения святой Церковью. Избранная стратегия поведения осуждалась церковнослужителями, но, заручившись поддержкой С. Булгакова, который стал в эмиграции духовным отцом матери Марии, она встала на путь деятельного служения людям и не свернула с него до последнего добровольного шага в газовую камеру Равенсбрюка.
Четвёртый параграф «Образ лирической героини Е.Ю. Кузьминой-Караваевой в 1930-1940-е годы» посвящён выявлению дальнейшей динамики образа лирической героини.
Именно в 1930-1940-е гг. тема Апокалипсиса, появившаяся уже в первом сборнике «Скифские черепки», обретает особое звучание в связи с надвигающейся катастрофой и находит своё отражение в статьях «Прозрение в войне» и «Под знаком гибели» (ок. 1942 г.).
На пути к постригу, от мира исторического (скифская древность) Е.Ю. Кузьмина-Караваева переходит к метаисторическому восприятию окружающей действительности. Книга «Стихи» (1937 г.) написана уже монахиней матерью Марией и содержит наиболее полное выражение мировоззрения зрелого художника, имеющего четкие творческие ориентиры, эстетические и литературные пристрастия, выразившиеся в жанровой системе: поэтические молитвы, псалмы. Стихотворения этого периода дают представление о сложном, подчас парадоксальном душевном опыте человека, для которого путь к Богу - не воспарение над мирским, а погружение в самый горький, нищенский быт сирых и отверженных. Мотивы странничества, изгнания, потерянной Родины являются основными на этом этапе. Исповедальность - доминирующая тональность в лирике Е.Ю. Кузьминой-Караваевой.
Несмотря на тяжесть испытаний, состояние лирического субъекта нельзя охарактеризовать как опустошенное и катастрофичное. Лирической героине открывается особая, редкая радость духовного преображения, крылатость, поднимающая над бытом и открывающая просторы в бытие: «Смотрю, смотрю, - и нету дна. / Что, - заглянула в преисподню? / Иль в высь бездонную Господню / Дорога стала мне видна». Ситуация распутья обусловлена новым отношением к земле: её удел - «нищенство, и пыль, и мелочь, мелочь / И забота, так, что нету сил». Новое наречение героини - мать - налагает на неё обязательство усыновить каждого «в его заботе», в себя принять его соблазны и грехи.
В стихотворениях матери Марии 1930-х гг. молитвенное высокое звучание часто связано с событиями личной жизни (неустроенность, смерть детей) и глубоко интимно. Из любви к родной «богоданной земле», «к пахарям и виноделам», «курганному праху отцов», из сострадания к простым людям рождается всемирное, всеобъемлющее материнство: «Там лишь, где можно себя отдавать, / Там моя радость, - и в скорби, и в плаче, / Господи, Боже, прости мне, - я мать, - / И полюбить не умею иначе». Материнская любовь ко всем людям становится главной темой стихотворений этого периода. В отличие от монахов-аскетов, мать Мария не знает просветленности, умиления, внутренней тишины и гармонии. Интонация ее стихов вновь, как и в «Скифских черепках», становится грозной, пафосной, иногда надрывной. Усиливается богоборческий мотив, мотив богооставленности, духовного томления. Никаких полутонов - страсть, экспрессия, протестные интонации делают переживание лирической героини эмоционально обострённым.
В своей работе мы сопоставили страстные стихи Е.Ю. Кузьминой-Караваевой с народным типом религиозного чувства, выразившегося в духовных стихах. По мнению Г.П. Федотова, «красота мира для русского певца дана не в соблазнах для страстных сил, а в бесстрастном умилении, утешительном и спасительном, но как бы сквозь благодатные слезы» Федотов Г. П. Стихи духовные. Русская народная вера по духовным стихам. - М.: Прогресс; Гнозис, 1991. - С. 75.. Е.Ю. Кузьминой-Караваевой приходится жить другом мире: «Был этот тварный мир добро зело, / Стал тварный мир границей преисподней». В народном сознании именно Богородица является главным действующим лицом Господних Страстей, религия материнства есть религия страдания. Е.Ю. Кузьмина-Караваева выстраивает свою жизнь в русле этой народной религиозной этики.
Различая два типа жизненного поведения (сыновний и материнский), Е.Ю. Кузьмина-Караваева выбирает «материнский путь», восходящий к апокрифу «Хождение Богородицы по мукам». Следуя воле сына, она предстоит чужой жертве, не страдает, а со-страдаeт, не борется, а облегчает участь борющихся. Её удел - не высокая искупительная жертва, а стояние при кресте, тяжкая доля стояния на земле, посреди страданий, несчастий, греха. Вероятно, серьезность миссии побуждает лирическую героиню назвать себя «самозванкой».
Так, образ лирической героини в стихах Е.Ю. Кузьминой-Караваевой, меняясь от скифской царевны - к Руфи - и далее к со-страдалице - матери Марии, поражает абсолютной верностью себе. Огонь, пламя, смертный бой - эти атрибуты Страшного Суда остаются сквозными на протяжении всего творчества поэтессы. Голос в стихотворениях 1930 - 1940-х гг. звучит пронзительно и твердо, без напевности и мелодичности: «Не хотят колючие слова / В эти мерные вмещаться строки».
Во второй главе «Сакральные жанры в поэтическом творчестве Е.Ю. Кузьминой-Караваевой в 1930-1940-е гг.» представлен анализ сакральных жанров псалма и молитвы в творчестве поэтессы.
В первом параграфе «Традиции псалма и их трансформация в творчестве Е.Ю. Кузьминой-Караваевой» кратко рассматривается история псалмодической традиции в творчестве поэтов XVIII - XIX вв., содержится обзор работ современных учёных, посвящённых этому жанру. Как отмечает Т.А. Ложкова, «библейский оригинал привлекает к себе внимание художника идеей, мотивом, отдельным образом, которые далее разрабатываются с заметной долей самостоятельности» Ложкова Т.А. Система жанров в лирике декабристов: монография; Урал.гос.пед. ун - т. - Екатеринбург, 2005. - С. 342.. По мнению Е.Н. Федосеевой, поэты, взяв из псалма отдельные мотивы, «по-своему их композиционно выстраивают и создают глубоко лирические, молитвенного настроя самостоятельные произведения» Федосеева Е.Н Диалогическая основа русской лирики первой трети 19 века.: автореферат дис. докт. филол. наук: 10.01.01 / Моск. гос. обл. ун-т. - М, 2009. - С. 39..
В книге Е.Ю. Кузьминой-Караваевой «Стихи» (1937 г.) мы не найдем прямых переложений псалмов, хотя содержание лирических стихотворений соотносится с тематикой сакральных текстов и их композицией. Сопоставив некоторые стихотворения Е.Ю. Кузьминой-Караваевой и тексты из Псалтири, мы выявили формальное сходство псалмов и стихотворений Е.Ю. Кузьминой-Караваевой, которое проявляется в формулах-обращениях к Всевышнему, восходящей градацией эпитетов, синтаксическим параллелизмом и анафорами, старославянизмами и библеизмами. Инверсии, аллитерации и ассонансы придают текстам напевное, молитвенное звучание. В отличие от псалмов, где личности авторов нивелированы, лирическая интимность в стихотворениях «мятежной монахини» доведена до предела. Если герои псалмов лишены внутренних противоречий, то лирическая героиня стихотворений Е.Ю. Кузьминой-Караваевой внутренне расщеплена: ее душа стала пленницей плоти, тяжелой, как свинец, она мечется по кругу под бичами «суеты».
В то время как канонический текст имеет оптимистическое звучание, в стихотворениях матери Марии усилен традиционный для неё мотив богооставленности, духовного томления лирического субъекта. Эпически-спокойный тон псалма сменяется в стихотворениях матери Марии взволнованно-обличительными интонациями: звучит упрек Богу, оставившему «невинных» на адские земные страдания. Катастрофичность мира приобретает Вселенский масштаб: «…тысячи людских тщедушных тел…», «…не запомнишь списка всех имен, / Всех, лишенных радости и рая»Кузьмина-Караваева Е.Ю. Равнина русская. - С. 134.. Богоборчество «мятежной монахини» достигает предела в вызове, в условии, которое «ставит» она перед Господом: «…иль пошли мне ангельские рати, / Или двери сердца затворю…». Практически для всех произведений эмигрантского периода Е.Ю. Кузьминой-Караваевой источниками послужили эпизоды Священного писания, в том числе, цитаты из псалмов Давида, которые мать Мария осмысляет в соответствии с близким ей социально-политическим контекстом, событиями личной жизни, создавая самостоятельные лирические произведения. Не случайно мать Мария не обозначает жанровую номинацию псалма в названии: её стихотворения - подобие лирики дневникового типа, очень близкой псалму. Мать Мария не подражает образцам, потому что ощущает канон «изнутри», как естественную форму лирического самовыражения. Жанр псалма становится для нее способом саморефлексии, средством восстановления «нравственного императива» в собственном внутреннем мире.
В XX - XXI вв. жанр псалма вновь оказывается востребованным. Имена таких авторов, как М. Гейде, В. Павлова, О. Седакова, Е. Шварц, связаны с продолжением в русской словесности традиции переложения (парафразы) сакрального текста и в разной степени перекликаются с псалмами Е.Ю. Кузьминой-Караваевой. Творческие усилия Е.Ю. Кузьминой-Караваевой по интимизации псалма, «модернизации» канона жанра оказались продуктивными в перспективе дальнейшего развития гендерного аспекта русской поэзии.
Во втором параграфе анализируются «Стихотворения-молитвы «На смерть» в творчестве А. Блока, Е. Гуро, М. Цветаевой, Е.Ю. Кузьминой-Караваевой».
Исповедальный характер поэзии матери Марии, интимность в выражении чувств, безусловно, являются одной из определяющих черт её лирики. Так, смерть младшей дочери Настеньки, повлиявшая на принятие решения о постриге, смерть старшей дочери Гаяны, стали поводом для написания стихотворений в жанре стихотворной молитвы «на смерть». Данный жанр нельзя назвать каноничным, стихотворения, написанные по поводу смерти близкого человека, могут сближаться с элегией, одним из самых «старинных» жанров лирики, эпитафией. Мы избрали определение «стихотворение-молитва», близкое элегии по постановке одного из главных вопросов - об отношении к смерти. В лирике поэтов Серебряного века жанр элегии был весьма продуктивным, так как «экзистенциальная оппозиция «Человек и Смерть» в рубежное время становится наиболее адекватным выражением «духа времени», Лейдерман Н.Л. Теория жанра: Научное издание / ИФИОС «Словесник» УрО РАО; Урал. гос. пед. ун-т.- Екатеринбург, 2010. -С. 350. что подтверждают многочисленные стилизации В. Брюсова, И. Бунина, Вяч. Иванова и трансформации в духе общих тенденций рубежа веков.
Попытку соединить высокую поэзию и лично пережитую драму предпринимают в начале XX в. А. Блок («На смерть младенца» 1909 г.), Е. Гуро («Памяти моего незабвенного единственного сына В.В. Нотенберг» (1912 г.), М. Цветаева («Две руки, легко опущенные…» (1920 г.), Е.Ю. Кузьмина-Караваева («Не слепи меня, Боже, светом…» 1937 г.), откликнувшиеся стихами на смерть своих детей.
Е.Ю. Кузьмина-Караваева воспринимает смерть старшей дочери очередным испытанием (к этому времени она уже похоронила младшую дочь Настю), которое посылает Господь, чтоб «мукой освятить рабу». Ни слова упрёка Всевышнему, лишь просьба «не терзать <…> страданиями» и дать сил «сердце смирять». Стихотворение Е.Ю. Кузьминой-Караваевой строится в соответствии с молитвенным каноном: призыв к божеству, молитвенное прошение, составляющее основное содержание молитвы.
В структуре стихотворения А. Блока «На смерть младенца» из цикла «Возмездие» также «проступает» молитвенный жанр. Но, в отличие от Е.Ю. Кузьминой-Караваевой, стихотворение А. Блока представляет собой крик отчаяния, зреющий протест против Бога. Не желая мириться с Божьей волей, лирический герой всё же понимает, что испытания посланы Богом, хочет подавить «глухую злобу» и «молиться <…> по ночам» «святому маленькому гробу»Блок А.А. Собрание сочинений: в 8 т. / Под редакцией В.Н. Орлова, А.А. Суркова, К.И. Чуковского. - М. - Л.: ГИХЛ, 1963. - Т. 3. - С. 76-77..
Стихотворение М. Цветаевой написано на смерть дочери Ирины, которую поэтесса, как и Е.Ю. Кузьмина-Караваева, сама не предавала земле. Если стихотворение Е. Кузьминой-Караваевой близко молитвенному канону, то стихотворение М. Цветаевой ближе к народному поминальному плачу. Поминальная речь, в отличие от молитвы, которой память жанра диктует определённую композицию, более «свободна». Неровный хорей, подобный выкрикам, выражает смятенное состояние лирической героини. Стихотворение лишено высокого пафоса, высокой скорби. Его можно воспринять как способ рефлексии, душевной терапии, которые могут помочь матери «утишить» горе.
Кубофутуристка Е. Гуро, в отличие от реальных потерь А. Блока, М. Цветаевой, Е.Ю. Кузьминой-Караваевой, воплощает в стихотворении миф об умершем юноше-сыне, «ключевую метафору своего творчества» Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического: Избранное. - М.: Издат. группа «Прогресс - Культура», 1995. - С. 401-406.. Образ матери, оплакивающей сына, и образ праматери-земли, принимающей в себя ребёнка, смыкаются в стихотворении Е. Гуро и близки к теме всеобъемлющего материнства у Е.Ю. Кузьминой-Караваевой. Стихотворение построено на воспоминаниях матери о своём ребёнке. Фрагментарность, незавершённость, короткие предложения, многоточия, редукция формы стихотворения, свойственная футуристам, передаёт характер спонтанных воспоминаний и фраз. В стихотворении о смерти Е. Гуро употребляет в основном лексику, связанную с концептом «жизнь»: дважды повторяется слово «мечта», дублируется слово «жизнь». Возможно, так лирическая героиня пытается отвергнуть смерть. На пересечении вертикали, представляющей живое и действующее: дюны-сосны - и горизонтали, связанной с мёртвым и неподвижным: «он лежит спокойно» - вырисовывается образ креста, осеняющий могилу и поддерживающий мать в её неизбывном горе.