Как «христианский театр средневековья широко раскрывает объятия, чтобы принять в своё лоно простых, неграмотных людей, чтобы от конкретного и повседневного повести их к сокровенному и истинному», так и мать Мария «библейские реминисценции включает в жгучий социально-политический материал современности <…> эпизируя “зло”, предъявляя его не в виде отдельных недостатков, “казусов”, а как явление сущностное в определённых исторических условиях» Головчинер В.Е. Эпическая драма в русской литературе ХХ века: Монография. - 2-е изд., доп. и испр. - Томск: Изд-во Томск. гос. пед. ун-та. - Томск, 2007. - С. 166.. «Воссоздание событий, близких реальным, было сущностью мистерии»,- утверждает Марина Свобода Swoboda M. The Furnace Play and the Development of Liturgical Drama in Russia // The Russian Review. - 2002. - № 12; 61(2). - С. 225.. Три стихотворные мистерии Е.Ю. Кузьминой-Караваевой: «Анна», «Семь чаш» и «Солдаты» - являются, по мнению Т.В.Емельяновой, своего рода синтезом современной драмы и средневековой мистерии. А.Н. Шустов, автор многочисленных статей о матери Марии, считает эти произведения продолжением её публицистики.
Мистерия «Анна» развивает дискуссию матери Марии с представителями русской Церкви за рубежом о роли монашества, который она начала в философских статьях «О монашестве», «Типы религиозной жизни», «Аскетизм» (1930-е гг.) и, таким образом, является программным произведением поэта.
Изначально мистерия, состоящая из ряда последовательных драматургических действий, иллюстрировала мифы, связанные с божествами - объектами культа. Начиная с XII - XIII вв., полагают исследователи, литургическая драма «отделяется от обряда и вытесняется сначала на паперть, затем на улицу перед церковью, наконец, на городскую площадь…» Алексеев М.П., Жирмунский В.М. История западно-европейской литературы. Средние века и Возрождение. 5-е изд., испр. и доп. - М.: Академиа, 1999. - С. 141.. К концу XIV века литургическая драма ещё более секуляризируется, постепенно «теряя связь с обрядом, наполняясь светскими литературно-театральными элементами» Там же. - С. 142.. В итоге, религиозная тематика мистерий «становится лишь поводом для создания занимательных зрелищ, которые более развлекают зрителей, чем поучают их в морально-религиозном отношении» Там же. - С. 142.. Однако слово «мистерия», вынесенное в название, сразу сообщало происходящему в пьесе Е.Ю. Кузьминой-Караваевой координаты вневременного, вечного пространства человеческой культуры, указывало на авторское понимание определённого исторического момента, имеющего, по её мнению, всеобщее значение.
В этом смысле мистерия «Анна» - поворот к традиции, которая связана с наставлением на путь истинный людей, потерявших веру. Проводя героиню через ряд искушений к искупительной жертве, автор оправдывает «мятежную монахиню».
Противостояние сторонников аскетического монашества и монашества «в миру» является сюжетообразующим в мистерии «Анна», реализуясь через основной структурный принцип драматической поэтики - диалогичность. Диалог монахинь представляет различные пути служения: «заботиться о всех больных» (Анна) или жизнь «…для спасения <…> многогрешной души» (Павла). Главная героиня мистерии Анна по существу выступает резонёром автора драмы, который не просто «ходит в народ», а спускается в ад русской эмиграции. Для усиления авторской позиции мать Мария включает в мистерию житие Виталия-монаха, ходившего в притоны и наставлявшего на путь истинный падших женщин.
В основном мать Мария следует в мистерии традиции: пьесы открывают развернутые экспозиционные ремарки, указывающие на место действия. Они стилизуют мифологическое пространство монастыря и представляют реальное историческое время: «Монастырь. Трапезная рядом с церковью. Очень чисто и бедно. Столы, около них скамьи. Из церкви доносится пение. Потом пение смолкает» («Анна»); «Арестное помещение при комендатуре. Своды. По стенам скамьи. Ночь» («Солдаты»).
Ремарки традиционно передают психологическое состояние героя: «молча», «уходит молча», «молчанье», а также являются средством формирования подтекста: в душе героини происходит что-то, невыразимое словами. В то же время, в текст драмы включены ремарки, отсылающие к мифологии античности, или несущие метафорические смыслы: ночь, свет, рассвет.
Мать Мария наполняет мистериальное действо бытовыми деталями, включает комические, игровые элементы, что свойственно было средневековой мистерии, использует сниженно-просторечный стиль в рассказе Архимандрита об архиерее, в песенке слепого Василия Блаженного.
В мистерии мать Мария оспаривает разработанный до мельчайших подробностей быт монаха, «который блюдёт посты <…> зажигает лампады, когда это положено, он правильно творит крестное знамениe <…> он до тонкости изучил богослужебный устав, он сердится и негодует, если что-нибудь в церковной службе пропущено, потому что это не полагается» Кузьмина-Караваева Е.Ю. (Мать Мария). Жатва духа. - С. 137.. По мнению матери Марии, «монашество нужно, главным образом, на дорогах жизни, в самой гуще её, поэтому Анна уходит из монастыря, помогая словом или делом тем, кто в этом нуждается.
Свойственная мистериальному хронотопу дихотомия сакрального и профанного пространства подчёркивается в пьесе матери Марии символами-мифологемами: монастырь, Церковь, Господен рай, Неопалимая Купина. Сама героиня занимает «пограничное» положение в этом пространстве, что также свойственно мистериальной картине мира. Сохранённое трёхчастное пространство: Земля - будни монастыря, ад - жизнь странников, скитальцев, блудниц, рай - «небесный престол», куда подымается душа Анны, также восходит к традиции.
В эстетике мистериального жанра всегда рядом с героем, потерявшим веру, согрешившим, появляется герой, обретший истину или путь к ней. Анна успела пройти свой путь познания истины, и физическая смерть уже не может стать ей препятствием на пути в жизнь Вечную. Мотив жертвенности, появившийся в стихотворениях 1930 - 1940-х гг., вновь заявляет о себе: жертва становится ситуативным центром пьесы: повстречавшись с грешным скитальцем, Анна сознательно принимает его грехи на себя: «Но заплачу я за тебя, / За душу душу дам в обмен, / Приму навеки вражий плен, / Спасу тебя, себя губя».
На биографическом материале строится ещё одна пьеса-мистерия «Семь чаш». В ней мать Мария выражает мысль о необходимости активного сопротивления злу. В пьесе, написанной в 1942 г., мать Мария клеймит не только фашистский режим, но и тоталитаризм вообще. Структурное пространство мистерии главами разделено на профанное (земное) - и сакральное (вечное). Действие пьесы переносит читателя с пустынного острова (где Иоанн Богослов, которому Господь дал знания о конечной судьбе мира, беседует с отроком Прохором) в толпу пленных, которых солдаты грузят в товарные вагоны для отправки в Германию. Автор сравнивает это действо с Исходом евреев из Израиля: «И молодые, / И старые согнули низко спины. / Идут, как обречённые на казнь».
Мать Мария устами 2-го пленного передаёт позицию не смирившегося перед страшным испытанием человека, отвергающего рабскую покорность; пленная девушка до последнего защищает свою честь и человеческое достоинство, бросая стражнику, обнимавшему её: «Не смей касаться!», - и доказывает это своей жизнью. В образе Старухи-пленницы, которая утешает девушек, знатоки биографии матери Марии узнают саму Е. Ю. Кузьмину-Караваеву, которая в Равенсбрюке, едва держась на ногах от истощения и болезни, находила силы утешать обречённых.
Богоборческие мотивы, которые особенно сильны были в ранний период творчества и в 1930 - 1940-е гг., вновь заявлены в словах героя пьесы Прохора: «Довольно, Боже. Мир не может больше / Существовать средь этой тьмы кромешной, / И сердце истекает состраданьем».
В этой пьесе, более чем в других, сильно влияние религиозного символизма, проявляющееся в использовании цветовой символики (синий, зелёный, золотой - цвета древнерусской иконы), метафорического образа священной лестницы - символа совершенствования души, её путь к Богу. В отличие от вертикального пространства, обозначенного через символы: море - облака, остров - небо, земля - высота, «адское» пространство есть прямая аллюзия к газовым камерам и печам концентрационных лагерей.
В мистерии получает продолжение традиционный мотив искупительной жертвы: «Отец, отец, в крылатый мир вступаем, / В мир царственной, священной белизны, / И в солнце мы горим и не сгораем, / Неопалимой Купине причастны, / Крещаемы Огнём Святого Духа». В этих словах мать Мария провидчески предсказала свой «огнепалый конец». Так мотив огня, сквозной в творчестве Е.Ю. Кузьминой-Караваевой, обретает новый смысл.
Мистерия «Солдаты» осталась незаконченной, и, тем не менее, в ней можно увидеть переклички с темой мученической смерти, с темой Исхода в Землю Обетованную, прозвучавшими в «Руфи».
Как и в стихотворении «Исход», жертвы покорны в ожидании конца. Вновь, как и в «Руфи», в словах Старика-еврея и Юноши слышны интонации смирения, внутренней просветлённости, ожидания встречи с Судьёй: «Вестник тихо пространства разрежет, / И начнётся Божественный суд».
Мать Мария хотела показать в мистерии силу божьего слова, силу убеждения крепкого в вере человека, способного заинтересовать даже врага, отправляющего на смерть. В начале пьесы офицер, производящий селекцию, не заинтересован в выслушивании доводов арестованных, о чём свидетельствуют реплики: «Живей! Живей! Мне некогда возиться <…> живо <…> дальше <…> пусть следующий подходит <…> Скорее. Дальше». Вступая в полемику с арестованными коммунистами, офицер остаётся на своих позициях, отказывая в симпатии их взглядам. Но в то же время автор пьесы показывает явное внимание офицера к речам Старика и Юноши: он вступает в разговор с ними, а вскоре, обращаясь к Старику, говорит, заинтересованный словами Юноши: «Немного помолчи. Хочу дослушать <…> Яснее говори». Трудно судить о финале пьесы, но то, что явно в ней присутствует, - это продолжение размышлений матери Марии о тоталитарных системах в статье «Картина Мира» (1939 г.) и о судьбах еврейства в статье «Размышления о судьбах Европы и Азии» (1941 г.).
Рассмотренные мистерии говорят о закреплённых в художественном слове философско-религиозных взглядах Е.Ю. Кузьминой-Караваевой: особом понимании монашества, деятельной помощи ближнему и активном сопротивлении злу (фашизму и тоталитаризму), что противоречит традиционному, созерцательному типу монашества. Бытие, превращённое в художественный текст, в страшную драму жизни, подчёркивает индивидуальность героини, позволяет угадывать автобиографические черты Е.Ю. Кузьминой-Караваевой в героях драм.
В основном сохраняя канон жанра, мать Мария наполняет его повышенно-экспрессивной образностью: образами-символами, цветописью, метафорами, обозначающими сакральное пространство драмы.
Таким образом, пьесы-мистерии матери Марии - это акт жизнетворчества, прикреплённые к определённому историческому (биографическому) моменту размышления религиозного философа, который бросает вызов времени и отражает свои поведенческие реакции в борьбе добра и зла. Это получившая продолжение публицистика матери Марии, только теперь «в лицах».
В заключении резюмируются результаты проведённого исследования, даётся обобщающий вывод о динамике чувств лирической героини Е.Ю. Кузьминой-Караваевой от акмеистки, заявившей о себе в первом сборнике «Скифские черепки». Героиня этого сборника страстная, «огнём палимая» душа, который она пронесёт через всю жизнь. Страстность, мятежный характер приводят лирическую героиню к богоборческим мотивам, которые с новой силой вспыхнут в 1930 - 1940-е гг. в эмиграции.
Синкретизм языческого и православного контекстов в «Скифских черепках», перерастёт в размышления о вечных «библейских» вопросах и приведёт Е.Ю. Кузьмину-Караваеву к сборнику «Руфь», в котором Моавитянка, избранная теперь в качестве «модели» личности, будет, в отличие от «курганной царевны», олицетворять собой покорность, преданность, самопожертвование, ставшие началом жизнетворчества Е.Ю. Кузьминой-Караваевой.
Перейти от интереса к истории в «Скифских черепках» к библейской истории в «Руфи», а затем к метаистории, Е.Ю. Кузьминой-Караваевой помогает монашеский постриг. Мать Мария по-своему понимала монашеское служение: не аскеза, не жизнь в монастырской келье в ежедневном молитвословии, а монашество «в миру», близкое западному типу монашеского делания. Материнская любовь ко всем людям - главная тема стихотворений этого периода. Путь матери Марии - это путь Богородицы, принимающей всех и помогающей всем. Подобно Страдалице в апокрифе «Хождение Богородицы по мукам», мать Мария выбирает «материнский» путь - путь со-страдания, со-распинания.
Стихотворения этого периода (после «поэтического затишья» 1920-х гг.) вновь демонстрируют читателю страстность «мятежной монахини», израненную душу, болящую болями тысяч соотечественников, попавших в тяжкие условия существования за рубежами своей родины. Пафосность, предельно усиленный богоборческий мотив, наметившийся в «Скифских черепках», станут определяющими в творчестве 1930 - 1940-х гг. Возвращаются и ключевые мотивы (мотив камня, огня, крылатости) с изменённой, приращённой семантикой. Наполненные новым смыслом, они демонстрируют эволюцию лирической героини.