Материал: tsygankov_a_p_sovremennye_politicheskie_rezhimy_struktura_ti

государственном управлении нередко оказывается решающей. Локк, из этих же соображений, имел все основания не доверять власти и свои надежды на стабильность связывал с обществом, развитием института частной собственности и правом большинства народа "на неповиновение" несправедливым законам. Практика английской политики показала правоту Локка, но можно ли считать, что развитие политической жизни в других странах, где общество все еще находится в зародышевом состоянии, опровергло сформулированные Гоббсом положения концепции "опекунского авторитаризма"? Заслуга мыслителей состоит в выявлении особенностей функционирования различных режимов, в их взаимосвязи с социальными структурами. Хотя нельзя не заметить и того, что ни тот, ни другой не обнаружили интереса к проблемам политического перехода и поиску механизмов трансформации одних политических систем в другие.

Противоречия Гоббса и Локка в определенном смысле преодолел Шарль Луи Монтескье (1689—1755), который, хотя и рассматривал по традиции скорее "чистые типы" политического правления, подошел к ним с историко-географической меркой и четко обосновал, что политические учреждения и законы в обществе не просто являются результатом "общественного договора" или ниспосланы мудрым правителем. Эти законы весьма разнообразны в каждом конкретном обществе и всецело определяются его особенностями — климатом, "нравами", величиной территории, исторической обстановкой. Монтескье весьма подробно рассматривает поэтому вопрос о среде функционирования политического режима — географической, психологической, социальной.

Развиваясь в рамках политической философии, Монтескье (как и Гоббс, и Локк) не был свободен от морализаторства и определенного смешения его собственных предпочтений с исследованием эмпирической реальности. Но в основном исследовательское начало, стремление делать выводы исходя "не из своих предрассудков, а из самой природы вещей" было в нем значительно сильнее. Такой подход, в частности, характерен для анализа французским мыслителем того, что он определяет как "принцип правления". Здесь нельзя не упомянуть о содержательной близости "принципа правления" веберовскому понятию "политического господства". Задолго до Вебера Монтескье выявляет те "страсти", которые лежат в основе того или иного правления. Так,

* Вспомним, что по Веберу в основе социальной и политической действительности

31

деспотизм опирается, главным образом, на страх, ибо в деспотическом государстве господствует произвол. Умеренное же правление, осуществляемое конституционными монархиями и республиками, опирается соответственно на "честь" и "добродетель". Весьма важно то, что Монтескье, по сравнению с его предшественниками, интересовали не столько законы сами по себе, сколько "дух законов". В этом, главным образом, заключается вклад французского мыслителя в разработку типологии политических режимов.

С именем Монтескье связывают также развитие концепции "разделения властей", предпосылки которой содержались уже у Цицерона и, позднее, у Локка. Эта концепция, служащая обоснованием принципа законности, обеспечения политической свободы и превращения права в истинный регулятор взаимоотношений между государством и его гражданами — несомненный вклад в осмысление либерально-де- мократических систем. В дальнейшим идеи разделения властей, "сдержек и противовесов" будут развиты эмпирически ориентированной политической теорией американских "федералистов".

Если теоретические работы Монтескье можно, прежде всего, оценивать как вклад в осмысление либерально-демократических систем

— ив этом смысле он наследует Локку — то Жан Жак Руссо (1712— 1778), хотя и в весьма своеобразной манере, скорее всего продолжил "дело" Гоббса.

Его место в палитре мировой и европейской политической философии помогают понять и глубокие замечания английского исследователя Д. Хелда. Изучая демократическую теорию Запада, Хелд прослеживает в ее формировании несколько стадий (далее, в этой главе, мы скажем об этом несколько более подробно). Одна из наиболее значительных стадий — модель либеральной демократии, которую разрабатывали такие мыслители, как Макиавелли, Гоббс, Локк, Монтескье, Джеймс Милль, Бентам, Руссо, Волстоункрафт, Дж.Ст.Милль, Токвиль и др. Однако Руссо, по сравнению с четырьмя своими предшественниками — Макиавелли, Гоббсом, Локком, Монтескье — представляет совершенно иное, с точки зрения Хелда, направление в рамках модели либеральной демократии. Хелд называет это направление "развивающейся демократией" (protective democracy), по сравнению с

"защищающейся демократией" (developmental democracy) (37). Раз-

личие данных моделей связано, прежде всего, с принципом их легитимизации, тем, как они обосновывают свое право на справедливость. Защищающаяся демократия утверждает, что граждане нуждаются в защите от правителей, а также друг от друга. Только такая защита сможет обеспечить проведение правителями той политики, которая

32

могла бы учитывать интересы всего сообщества. Развивающейся демократии этого становится недостаточно. Ее принцип легитимизации звучит иначе: оптимальная государственная политика требует широкого участия граждан в политической жизни. Такое участие необходимо не только для защиты индивидуальных интересов, но и для создания неформального, структурированного и развивающегося гражданства. Кроме того, вовлеченность в политические дела сообщества существенна для высшего и гармоничного расцвета индивидуальных способностей.

Принимая такую классификацию наиболее известных политических теорий, следует сказать, что Руссо принадлежит место зачинателя новой модели организации политической жизни. Эта модель не была абсолютно новаторской, ибо во многом, как показал другой исследователь политической мысли К.Поппер, базировалась на античных, в особенности платоновских представлениях о социальной справедливости (38). И все же это была совершенно иная модель, развиваемая в иное время и для условий общественного устройства нациигосударства.

Любопытно, что создав теоретическую модель жесткого авторитарного государства и будучи в этом близок Гоббсу, Руссо во многом исходил из принципиально отличных от гоббсовских установок. Руссо полагал, что человек по природе своей добр, и только социальные учреждения превращают его в того, кем он является. Он был убежден (в противоположность Гоббсу) в благотворности естественного состояния, ибо в этот период существовало полное равенство людей (за исключением физического). Наконец, Руссо защищал модель ради- кально-демократического правления, в условиях которого получили бы практическое воплощение идеи народного суверенитета и прямого народоуправства. Гоббс же, как известно, обнаружил себя последовательным сторонником абсолютизма и идей неограниченной власти монарха. Тем не менее, я не случайно сказал о типологической близости позиций данных мыслителей. Эта близость связана с тем, что и тот, и другой, хотя и по разному, обосновали модели авторитарного правления. Принципы развивающейся демократии перешли у Руссо (как позднее произошло и с Марксом) в собственную противоположность. Вот почему Б. Рассел был безусловно прав, когда писал, что "его учение, хотя оно на словах превозносило демократию, имело тенденцию к оправданию тоталитарного государства" (39). Поэтому вклад Руссо в теорию политических режимов, прежде всего, состоит в развитии этой линии аргументации (40) .

Причем Руссо, в отличие от многих других мыслителей, говорил не только о статических формах общественного устройства, или иными словами, о нормативных преимуществах радикально-демократическо-

го способа правления. Его теория интересна и тем, что он один из немногих попытался проанализировать социальный механизм перехода к желаемому им общественному устройству. Здесь Руссо весьма последователен, и все элементы его концепции хорошо состыкуются друг с другом.

Во-первых, он довольно определенно формулирует негативное отношение к институту частной собственности. «Первый, кто напал на мысль, огородив участок земли, сказать: "это мое" — и нашел людей, достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был истинным основателем гражданского общества», — писал мыслитель в своем труде "Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми". «От скольких преступлений, войн и убийств, от скольких бедствий и ужасов избавил бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы своим ближним: "не слушайте этого обманщика, вы погибли, если способны забыть, что плоды земные принадлежат всем, а земля — никому!"» Экономический фундамент желаемого для Руссо общественного устройства хорошо знаком тем, кто воспитан в условиях социалистической системы: "Я хочу, одним словом, чтобы собственность Государства была настолько велика и сильна, а собственность граждан настолько мала и слаба, насколько это возможно".

Во-вторых, он крайне негативно относится к идее представительства народных интересов, причем его аргументация весьма близка гоббсовской. Но если Гоббс писал: "Делить власть — значит разрушать ее", то Руссо формулирует данную мысль следующим образом: "Цель правительства — осуществление общей воли, мешают ему в достижении этой цели — препятствия частных волеизъявлений" (41).

В-третьих, условия, на которых он предлагает гражданам заключить общественный договор с государством, не оставляют для них никакой политической свободы. Путь к достижению идеального общественного состояния — это "полное отчуждение каждого из членов ассоциации со всеми его правами в пользу всей общины". Сам же договор в редакции Руссо звучит следующим образом: "Каждый из нас передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы, в результате для нас всех вместе каждый член превращается в нераздельную часть целого" (42).

Словом, перед нами довольно законченный проект жестко-автори- тарной системы и путей перехода к ней. Руссо описал его на редкость точно и задолго до практической реализации. Для такого перехода требуется слабость института частной собственности, неразвитость структур гражданского общества, сосредоточенность в руках государства всей полноты власти. Не хватает лишь мощной идеологической

34

индоктринации и всемогущего репрессивного аппарата, железной рукой ведущего неразумных "к счастью". Однако любой желающий безо всякого труда обнаружит о работах Руссо эти недостающие элементы.

Другими представителями теории развивающейся, активной демократии были замечательный французский мыслитель А.де Токвиль (1805—1859) и приверженец его идей англичанин Джон Стюарт Милль (1806—1873). Богатство идей Токвиля, корректность его формулировок, наконец, изящество стиля изложения привлекали и будут привлекать к себе внимание. С Руссо его роднит то, что внимательно изучив опыт американской демократии, он также был убежден в возможности и необходимости широкого участия индивидов в государственном управлении. Но, пожалуй, на этой констатации все их сходство и заканчивается, ибо и по своим позициям, и по своим исследовательским интересам Токвиль ближе всего к демократии, точнее, к некоему соединению демократии и аристократии.

Проблема такого соединения — одна из главных в его творчестве, проходящая сквозной темой через две главные, написанные в начале и в конце жизни, работы ("О демократии в Америке" и "Старый порядок и революция"). Проявляя первостепенный интерес к социальным основаниям политики, Токвиль анализирует взаимосвязь и возможности совмещения ценностей свободы и равенства. Причем, делает он это, подобно Макиавелли, в опоре на сравнительно-исторический инструментарий, что придает его выводам особую убедительность. Отсюда возникает интерес мыслителя к исследованию не только функционирования политических систем, но и проблем, связанных с их установлением и консолидацией. Так, например, неудачу Французской революции Токвиль рассматривает как результат чрезмерно укрепившихся еще до ее совершения деспотических, противоречащих развитию свободы учреждений и отсутствия в широких массах стремления к свободе. Революции происходят, когда люди, недовольные своим экономическим положением, обращают свой гнев против господствующих политических учреждений, используя для этого лозунги свободы и демократии. Если же эти учреждения делают шаг навстречу народным требованиям, то тем самым они лишь демонстрируют собственную слабость. Дав людям свободу и, кажется, несколько облегчив им их участь, государственные институты оказываются не в состоянии быстро и кардинально улучшить их экономическое положение. Происходит резкий, невиданный ранее взлет массовых ожиданий, крепнут иллюзии, что политическая свобода быстро улучшит бедственное положение людей. Но главное, что обнаруживается — это все более угнетающее воздействие процессов социальной дифференциации.

35