Материал: tsygankov_a_p_sovremennye_politicheskie_rezhimy_struktura_ti

Получается, что люди стремились не столько к свободе, сколько к установлению социального равенства, которое, как оказалось, вполне совместимо с развитием деспотических учреждений.

С этим связан так называемый "парадокс Токвиля", до сих пор активно использующийся в сравнительном анализе политико-пере- ходных процессов, развивающихся в условиях политической либерализации режима. Сам мыслитель формулирует его следующим образом: "Можно сказать, что французы находили свое положение тем более невыносимым, чем более оно улучшалось... Не всегда приводит к революциям переход от худого к худшему. Чаще всего случается, что народ, переносивший без жалоб и как будто нечувствительно самые тягостные законы, буйно сбрасывает с себя их бремя, как только оно облегчается" (43). О том, сколь точно схвачена здесь проблема, легко может судить тот, кто является непосредственным наблюдателем переходных процессов, происходящих, в том числе, в постсоветской России. Существо "парадокса" состоит, таким образом, в том, что уровень общественного недовольства достигает высшей отметки, когда снижается, несмотря на повышение степени политической свободы, уровень социального равенства. Выясняется не столь уж парадоксальная вещь: народные массы видят в революции отнюдь не только движение к свободе и даже не только улучшение своего социального положения, но, прежде всего, улучшение этого положения в условиях сохраняющего или крепнущего социального равенства.

Эти позиции развивал в своих работах и Джон Ст. Милль, сын известного философа Джеймса Милля. Главная его работа с интересующей нас точки зрения — трактат "О свободе", рассматривающий проблему тирании большинства, в исследовании которой философ предвосхищает многие положения теории тоталитаризма. Подобно Токвилю, Милль озабочен опасностями безоглядной демократизации, одним из феноменов которой он считает тиранию общественного мнения. Подавление личности обществом имеет множество различных граней. Одна из важнейших — навязывание ей распространенных в обществе стереотипов, которая не менее опасна, чем монополизация информации. "Даже век ошибается, также как и личность" (44), — считает Милль, и общество не в состоянии называться свободным, если в нем не соблюдается свобода дискуссий. В этой связи мыслитель считает необходимым отвергнуть идею, согласно которой правда все равно рано или поздно восторжествует. В атмосфере рабского подчинения и всеобщего конформизма истину постигают мыслители-одиночки, но отнюдь не народ.

Милль, таким образом, развил либеральную концепцию демократии, убедительно показал необходимость активных, прежде всего ин-

36

теллектуальных усилий для предохранения общества от деспотизма. Главный его вывод заключается в том, что ценность государства определяется ценностью его граждан. В этом, в конечном счете, состоит залог и его величия, и стабильности. "Государство, которое превращает людей в карликов, чтобы они были послушными орудиями в его руках, даже если его цели благородны, обнаружит, что великие дела не совершаются мелкими людишками и что совершенная машина, ради которой пожертвовано всем, в конечном счете ничто, так как не хватает жизненной силы, которую уничтожили, чтобы эта машина действовала без помех".

В политической философии несколько особняком стоят достижения американской мысли, представители которой сыграли роль, подобную той, что в период возвышения Римской империи сыграл Цицерон. Подобно Цицерону, американские политические мыслители (например, Т. Джефферсон, А. Гамильтон, Дж. Мэдисон, Б. Франклин) играли активную практическую роль в государствостроении. Само название философов применимо к ним с определенной долей условности. Ведь в то время как в Европе обсуждались проблемы естественного права и социального договора, природы человека и критериев справедливости общественного устройства, по другую сторону Атлантики дискутировались преимущества двухпалатной системы законодательных органов по сравнению с однопалатной, достоинства проведения прямых президентских выборов или непрямого голосования через представителей, система оплаты деятельности выборных официальных лиц, основы судебной системы и роль правительств штатов и федерации. Печать прагматизма неизбежно лежала на всем том, что выходило из-под пера американских мыслителей и политических деятелей.

Характерен в этой связи вклад в развитие политической мысли, сделанный Т. Джсфферсоном (1743—1826), блестящим политиком, человеком необычайно ясного ума и поистине энциклопедических познаний. Главный труд Джефферсона (исключая огромную переписку), по признанию современников и его собственному признанию — написание Декларации независимости, оказавшей и продолжающей оказывать влияние на стремящиеся к освобождению народы. И если европейские мыслители провели фундаментальную работу по обоснованию права народа на восстание и по выявлению других, "естественных" прав человека, то Джефферсон воплотил право на восстание в чеканные формулировки Декларации и документально утвердил "определенные неотъемлемые права, среди которых — право на жизнь, свободу и на стремление к счастью" (45). Кроме того, Джефферсон составил проект новой конституции штата Вирджиния, положения которого

37

впоследствии использовались Дж. Мэдисоном в процессе работы над составлением Конституции США. С точки зрения теории режимов (прежде всего, демократических) представляют интерес и проблемы федерального устройства, не привлекавшие к себе значительного внимания со стороны европейских философов. Здесь важно отметить, что Джефферсон, во-первых, доказал (в противовес Монтескье), что значительные территориальные пространства отнюдь не препятствуют установлению республики, даже наоборот; во-вторых, он выступил против чрезмерной концентрации власти в руках федерального правительства и ограничения суверенитета штатов.

Противоположные позиции отстаивал А. Гамильтон (1757—1804), представитель консервативных кругов плантаторов—рабовладельцев и торгово-промышленной буржуазии. Дискутируя с Джсфферсоном и его сторонниками, Гамильтон фактически воспроизвел все те аргументы в защиту олигархических режимов, которые уже высказывались европейскими философами. В своей боязни привлечь народ к управлению и призывах к установлению сильной государственной власти он фактически приблизился к Гоббсу, причем, немало сделал для перевода теоретических аргументов на язык практической политики. Заявляя, что "править должна та власть, в руках которой прочно находится кошелек", Гамильтон предлагал предоставлять места в правительстве согласно имущественному положению граждан. Кроме того, он выступал за установление конституционной монархии, а позднее

— за установление пожизненной президентской власти, выступал против включения Билля о правах в Конституцию страны, а также защищал идею крепкой центральной власти, способной не только пресекать народные восстания, но и налагать (если потребуется) вето на законы штатов.

Приводя описание той мыслительной традиции, которая свое основное внимание уделила исследованию и обоснованию жизненности политических режимов и систем авторитарного типа (Конфуций, Шан Ян, Платон, Гоббс, Руссо, Гамильтон), нельзя не упомянуть и о политической философии Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770—1831). В разные периоды своей жизни Гегель поддерживал якобинцев и Наполеона, но в конце концов сделался преданным поклонником прусского полицейского государства. Гегель выступает несомненным противником демократических форм правления. И его вклад в теорию режимов есть, несомненно, вклад наблюдателя и исследователя одной из разновидностей авторитаризма. В гегелевской теории нелегко отделить рациональное от идеологического, ибо замысел философа в значительной степени состоял в том, чтобы освятить сущест-

38

вующее государство и, оценив его на шкале "Добро—Зло", воззвать к необходимости смирения перед ним.

По всем показателям гегелевские рассуждения пополняют наши знания об авторитарных системах. Если Гегель говорит о правах личности, то непременно указывает, что "личность обретает свободу в выполнении долга". "Свобода, — пишет он в другом месте, — реально существует в самопожертвовании". Если мыслитель рассуждает о гражданском обществе, то, прежде всего, считает необходимым подчеркнуть его зависимый от государства характер. С точки зрения мыслителя, цель частных лиц государства можно рассматривать в качестве средства, поскольку "эта цель опосредована всеобщим", т.е. государством. Если Гегель рассуждает о законах общества, то обращает внимание на их божественный, находящийся вне сферы гражданской компетенции характер. Он отрицает договорную природу государства, а о Конституции пишет, что ее "нельзя рассматривать как нечто созданное, хотя бы она и возникла когда-то. К ней следует относиться как к чему-то существующему само по себе, божественному и вечному, находящему превыше всего сделанного человеком". Наконец, говоря о суверенности парода, Гегель утверждает следующее: «...противостоя суверенности государя, суверенность народа — одна из путаных мыслей, основанных на нелепой идее "народа". Народ без монархии — бесформенная масса, а не государство».

В гегелевской концепции особенно показательно отсутствие всякой случайности или альтернативности. Все здесь плотно взаимосвязано и взаимосогласовано и все замыкается на государстве. Кроме того, сама форма преподнесения философских идей вряд ли может быть названа демократической. Длинные фразы, отсутствие "самодиалогов" или вопросительных форм, перенасыщенность сложнейшей и самобытно нагруженной философской фразеологией создают некий ореол сакральности, поднимают рассуждения философа на совершенно иной статус — статус учения.

Все отмеченные характеристики позволяют, по мнению ряда исследователей, увидеть в гегелевской философии предтечу фашистских построений. "Несмотря на звучные философские термины, — пишет, например, В. Эбенстайн, — политическая теория Гегеля содержит все основные элементы фашизма: расизм, национализм, "вождизм", правление не по согласию, а силой авторитета и, главное, обожествление власти как высшего проявления человеческих ценностей" (46). Такие обвинения представляются не вполне корректными, т.к. не принимают

* «В философски-логическом плане, — пишет один из исследователей творчества немецкого мыслителя, — гражданское общество) расценивается Гегелем как момент государства, как то, что "снимается" в государстве» (Нерсесянц В.С. "Философия права": история и coвременность. — Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990. С. 21).

39

в расчет того значения, которое Гегель придавал праву и правовой легитимации государственной власти (47). Гегелевскую теорию поэтому не следует отождествлять с тоталитаризмом или фашизмом. В то же время описанная Гегелем теория не допускает и какой-либо спонтанности, не предусмотренной государством гражданской самодеятельности. Поэтому правильнее всего рассматривать ее как разновидность обоснования абсолютистского государства, своего рода "правового этатизма", как сформулировал B.C. Нерсесянц. И в этом качестве Гегель по праву может считаться наследником философии Т. Гоббса.

3. МАРКС И МАРКСИЗМ

Классический марксизм — одно из самых интересных и неординарных течений социальной и политической мысли. Вопреки распространившимся в российской публицистике в первый постперестроечный период взглядам, его вклад в осмысление политических режимов трудно переоценить. Этот вклад может быть представлен по следующим двум направлениям.

Маркс и Энгельс создали впечатляющую теорию социального и политического процесса, основные положения которой помогают осмыслить и реальности современного общества. Конечно, марксизм как теория далек от последовательности, концептуальной завершенности. Внутри него уживаются различные, даже исключающие друг друга подходы. Эта фундаментальная раздвоенность сопровождает марксистскую теорию с самого ее возникновения. В России в этот период стало чуть ли не правилом рассматривать только одну и не самую интересную версию марксистской теории исторического процесса. Весьма условно ее можно охарактеризовать как "идеологический" (или нормативный) марксизм, который особенно легко подвергнуть уничтожающей критике. Однако совершенно необходимо переосмыслить и включить в оборот российской науки принципиально иную версию теоретического анализа — "поисковый" (или антинормативный) марксизм. Основные идеи этой версии весьма плодотворны и с полным правом входят в классический фонд социологического и политологического наследия. Их с успехом использует франкфуртская школа (Ю. Хабермас, К. Оффс, М. Джей, Т. Боттомор), феноменологическая традиция (П. Бергер, Т. Лукман) и, конечно, структурно-функциональный подход (Т. Парсонс, Л. Козер, С. Липсет и др.). Перечислим только некоторые из этих идей.

— Это идея субъекта исторического развития, формирующегося под влиянием социальных и технологических новаций. Маркс ошибоч-

40