«Плюйте ж на голову тому, кто это напечатал! бреше сучый москаль.
Так ли я говорил? Що-товже, як у кого чорт ма клепки в голови!» [Гоголь, 1831: 81].
В 1940 г. Г. С. Виноградов и Н. Л. Степанов, комментаторы академического собрания сочинений Гоголя, основываясь на тех же аргументах, что и Н. С. Тихонравов, полагали, будто, «переделывая повесть для переиздания ее в “Вечерах”, Гоголь, по-видимому, частично восстановил те “просторечие” и живую разговорную речь, которые Свиньин, согласно своим стилистическим принципам, всемерно ослаблял» [Виноградов, Степанов: 522].
Однако Н. С. Тихонравов, комментируя слова Пасичника, резонно тут же отмечал, что «обвинение издателя “Отечественных Записок”, высказанное устами Фомы Григорьевича, О. М. Сомов к моменту полемики с Н. А. Полевым был уже более года знаком с Гоголем [Виноградов. Летопись; т. 2: 81]. В начале декабря 1830 г. он, в частности, отмечал этнографическую верность «Бисаврюка...», приоткрывая при этом отчасти и настоящее имя его автора и обнаруживая свое знакомство с Гоголем. Сомов сообщал, что повесть написана «одним молодым литератором, Г-м Г<оголем >Я<новским>» [Сомов, 1830: 17]. значительно смягчается <...> оговоркою», что сам рассказчик любил «переиначивать» свои истории [Тихонравов: 516]. В качестве автохарактеристики приемов, которые Гоголь применил при переделке «Бисаврюка...», исследователь приводил строки позднейшего гоголевского письма к С. П. Шевыреву от 28 февраля (н. ст.) 1843 г.:
«.никто не знал, для чего я производил переделки моих прежних пьес. <.>.на этом одном я мог только навыкнуть производить плотное созданье, сущное, твердое, освобожденное от излишеств и неумеренности, вполне ясное и совершенное в высокой трезвости духа» (12: 187).
По-видимому, уже при переделке «Бисаврюка.» в Гоголе как писателе обнаружилось стремление «поднимать» свои произведения от уровня условно-романтических до созданий, которые могли бы претендовать на звание «классических». Об этом он писал позднее в статье «Петербургская сцена в 1835-36 г.»:
«Много писателей в творениях своих <.> романтической смелостью <.> изумляли <.> общество. Но как только из среды их выказывался талант великий, он уже обращал это романтическое, с великим вдохновенным спокойством художника, в классическое, или, лучше сказать, в отчетливое, ясное, величественное создание» (7: 503).
***
Целый ряд исправлений в «Вечере накануне Ивана Купала», сделанных Гоголем в 1831 г., обнаруживают общую тенценцию к «освобождению от излишеств и неумеренности», бывших в первой редакции, -- к сокращению описаний и сглаживанию резких выражений. Так, в частности, вместо: «самой негодной хутор» [Гоголь, 1830а: 239] -- Гоголь во второй редакции исправил: «самой бедной хутор» [Гоголь, 1831: 84]. Переработан был фрагмент:
«В этой-то деревушке имел притон свой -- человек. <.>.у него в лесу был шалаш, совершенно похожий на ятку, в какой обыкновенно у нас во время ярмонки Жидовки продают горелку. Те же, которым случалось проходить мимо этого бесовского гнезда, утверждали, что слышали какой-то странной, бессмысленной шум и речь совершенно не нашу» [Гоголь, 1830а: 239].
Фрагмент был исправлен и сокращен до одной фразы: «В этомто хуторке показывался часто человек...» [Гоголь, 1831: 88]. Имя «Бисаврюк» было изменено на «Басаврюк». Исключены были также следующие резкие фразы: «будь я такой же, как ты бородатой козел» [Гоголь, 1830а: 244]; «.Петро был главным гетманом всего домашнего скота, принадлежавшего богатому козаку.» [Гоголь, 1830а: 246]; «Ну, ни дать, ни взять, сама правоверная супруга сатаны» [Гоголь, 1830а: 261] и др.
При «переиначивании» повести в 1831 г. Гоголь, вероятно, стремясь избегать излишнего «морализаторства» и прямого внушения, исключил из нее и ряд фрагментов, более отчетливо обнаруживавших христианскую позицию автора, его заинтересованность в действенности пастырской проповеди и повышенный интерес к «сверхъестественному». Так, сравнительно с журнальным изданием фраза: «Но нам более всего нравились повести, имевшие основанием какое-нибудь старинное, сверхъестественное предание, которые нынешние умники без зазрения совести не побоялись бы назвать баснею.» [Гоголь, 1830а: 239], -- в 1831 г. была сокращена: «Но <.> дивные речи про давнюю старину <.> не занимали нас так, как рассказы про какое-нибудь старинное чудное дело.» [Гоголь, 1831: 84-85]. Утверждение рассказчика в связи с этим: «.я готов голову отдать, если дед мой хотя раз солгал в продолжение своей жизни» [Гоголь, 1830а: 239], -- стало выглядеть иронично: «.в жизнь свою он никогда не лгал; и что, бывало, ни скажет, то именно так и было» [Гоголь, 1831: 85]. Эта «сдерживающая» правка была, однако, тут же «компенсирована» новым фрагментом об светских «умниках», не разбирающих «простого часослова», и о «неверье» и «иноверцах», лгущих на исповеди [Гоголь, 1831: 86]. «Приглушением», в художнических целях, учительского пафоса объясняется, по-видимому, и указанное выдвижение на первый план в «Вечерах.» в качестве основного рассказчика, не дьяка, а Пасичника -- хотя опять-таки, как уже говорилось, «церковному» рассказчику сам Рудый Панько отдает приоритет.
Исключена была в 1831 г. и следующая яркая, значимая фраза повести, которая тоже обнаруживала проповеднический настрой Гоголя:
«Ну, да тогдашние временя были пожестче наших. Тетка моего деда говорила, что, несмотря на все усилия отца Афанасия растрогать своих прихожан проповедью, он только мог видеть широкие их пасти, которые они со всем усердием показывали в продолжение его речей» [Гоголь, 1830а: 251] (о развитии этого мотива в последующем творчестве Гоголя см.: [Виноградов, 2021c: 246]).
Церковь в первоначальной редакции называлась «во имя Трех Святителей» [Гоголь, 1830а: 243] (в последующией редакции: «Святого Пантелея» [Гоголь, 1831: 90]). Новое наименование церкви было связано с изменением характеристики главной героини. В журнальной редакции подчеркивалась набожность Пидорки, которая «целой день простаивала перед иконою, да молилась о спасении души Петра» [Гоголь, 1830b: 433]. В окончательной редакции отмечалось, напротив, суеверие героини. Согласно авторскому замыслу, упоминание о церкви Святого Великомученика и целителя Пантелеимона «подсказывает», к кому Пидорке следовало обратиться за помощью, -- тогда как она, с чужой подсказки, обращается к «колдунье, жившей в Медвежьем овраге» [Гоголь, 1831: 118], [Виноградов, 1998: 14]. Возможно, в развитии этого мотива Гоголь воспользовался повестью О. М. Сомова «Русалка», где дважды говорится об «услужливых старушках», советующих героям в затруднительных обстоятельствах «идти к колдуну» [Сомов, 1829: 66, 69], [Дмитриева: 713]. По церковным правилам, обращающиеся к колдунам лишаются, по степени вины, участия в таинствах на несколько лет и отлучаются от Церкви (см. об этом подробнее: [Виноградов, 2021a: 55]). Этот же мотив был затем развит Гоголем в «Ночи перед Рождеством», где «миряне», в том числе «набожный» кузнец Вакула, добровольно обращаются за помощью к «пузатому» колдуну-знахарю Пацюку (очевидному новому «перевоплощению» колдуна Бисаврюка) (о чрезвычайной роли знахаря на Украине в первой половине XIX в. см.: [Грицко-Основьяненко]). В целом обличение суеверных обычаев и «детских» народных предрассудков является сквозной темой, поднимаемой практически во всех повестях «Вечеров на хуторе близ Диканьки». В этом направлении своего творчества Гоголь также придерживался церковной и проправительственной позиции: писатель ориентировался на целый ряд духовных и гражданских постановлений, а именно -- законов о суевериях и суеверных обрядах, об уголовном преследовании волшебников, чернокнижников, кликуш, колдунов и обманщиков-чародеев [Виноградов, 2021a: 54].
Кроме этой обличительной составляющей, в первом прозаическом произведении Гоголя, так же, как в опубликованной еще ранее юношеской поэме «Ганц Кюхельгартен», содержится немало важных мотивов, характерных для его последующей прозы. В ранней редации «Вечера накануне Ивана Купала» эти мотивы тоже обнаруживаются более явственно, чем в последующей. До краткой фразы: «Одеревенел Корж, разинув рот и ухватясь рукою за двери» [Гоголь, 1831: 95], -- было сведено в 1831 г. описание, в котором можно увидеть прообраз будущей «немой сцены» «Ревизора» (1836):
«Это явление так ошеломило его, что он долго стоял, как окаменелой, разинувши рот и взявшись одною рукою за деревянную задвижку полурастворенной двери» [Гоголь, 1830а: 246].
(В качестве некой «компенсации» фрагмента, исключенного в «Вечере накануне Ивана Купала», соответствующие «немые сцены» появились тогда в «Сорочинской ярмарке»: «Ужас оковал всех, находившихся в хате» (1/2: 103); в «Майской ночи...»: «Голова стал бледен, как полотно. <...>.ужас изобразился в лице писаря; десятские приросли к земле.» (1/2: 145); в «Страшной мести»: «.вдруг стал он недвижим <.>, не смея пошевелиться, и <.> волосы щетиною поднялись на его голове. <.>.непреодолимый ужас напал на него» (1/2: 234). Но и в «Вечере.» осталась похожая сцена: «Выпуча глаза и разинув рты, не смея пошевельнуть усом, стояли козаки будто вкопанные в землю. Такой страх навело на них это диво» -- 1/2: 125.) Искушение золотом героя «Вечера накануне Ивана Купала» задолго предваряет сцену искушения червонцами художника в «Портрете» (1834).
Глубокой психологической правдой отличается в «Вечере накануне Ивана Купала» описание состояния главного героя повести после совершенного преступления:
«...будто сквозь сон, вспомнил он, что искал клад какой-то... <...> Но за какую цену, как достался он, этого никаким образом не мог понять. <...>.и все думает об одном, все силится припомнить <...> и <...> не может вспомнить. <...> и после снова принимается припоминать, и снова бешенство, и снова мука.» Впоследствии Ф. М. Достоевский в «Преступлении и наказании» почти буквально повторил это описание психологического состояния преступника после совершенного убийства. [Гоголь, 1831: 109, 117-118].
В первоначальной, журнальной, редакции повести Гоголь объяснял «забывчивость» своего героя прельщением доставшимся богатством:
«.каким образом достал он клад <.> никак не мог понять. -- Да и до того ли, когда перед глазами такая несметная куча денег?» [Гоголь, 1830b: 422].
Эта черта героя была еще более подчеркнута рассказчикомдьяком в эпизоде встречи Петруся со своим искусителем в шинке, где тот пообещал «выручить» его из беды. В этом фрагменте религиозное содержание повести было выражено с большей прямотой, чем во второй редакции:
«Петро <.>, перекрестившись и три раза плюнув, молвил: недаром тебя почитают за дьявола. <.> Часто видел он Бисаврюка, но тщательно избегал с ним всякой встречи. <.>.а теперь был готов обнять дьявола, как родного брата. Ведь иной раз навождение бесовское так ошеломит тебя, что сам пресловутый сатана -- прости, Господи, согрешение -- покажется Ангелом» [Гоголь, 1830а: 254-255].
В последующей редакции эти строки, обнаруживающие знакомство Гоголя со святоотеческой и житийной литературой («.сам бо сатана преобразуется во ангела светла» -- 2 Кор. 11:14), были исключены. (Не попала также в печатное издание соответствующая фраза черновой редакции «Сорочинской ярмарки»: «.деньги в карманах, так и лукавый станет ангелом» [Гоголь, 1940: 336].)
Только в «Бисаврюке.» (т. е. в журнальной редакции повести) имеется описание героя, напоминающее будущий образ скряги Плюшкина в «Мертвых душах». В редакции 1831 г. этот фрагмент был исключен:
«...Петро сначала хоть нищей братии уделял из своих мешков, теперь же ни копейки ни на церьковь, ни жене своей, так что впоследствии ей даже ходить не в чем было. Бедность в хате такая, какой у последнего бобыля не бывает. Петро дрожит, вынимая копейку.» [Гоголь, 1830b: 433].
Продолжение в последующем творчестве Гоголя получил также рассказ о попытках героя «Бисаврюка...» овладеть кладом:
«Уже он хотел достать его рукою, как сундук глубже и глубже стал погружаться в землю.» [Гоголь, 1830a: 262].
В 1832 г. Гоголь, собирая материалы для задуманной «Комед<ии>», записал следующее «старое правило», содержание которого поясняет сюжет «Бисаврюка.»:
«.уже хочет достигнуть, схватить рукою, как вдруг помешательство и отдаление желанного предмета на огромное расстояние. Как игра в накидку и вообще азартная игра» (7: 130).
Это «правило» было положено тогда же Гоголем в основу незавершенной комедии <Владимир 3-й степени>, герой которой после нескольких попыток получить Владимирский крест сходил с ума. Преступление героя «Бисаврюка.» Гоголь тоже изображает как безумие азарта. В журнальной редакции помутнение сознания объяснялось двумя причинами -- азартом и влюбленностью:
«Глаза у Петруся разгорелись. тут, в добавку, представилось ему отчаяние Пидорки, принужденной идти за нечестивого католика. Ум его помутился; как сумасшедший бросился он за нож.» [Гоголь, 1830а: 264].
Во второй редакции в качестве главной причины помешательства остается только азарт:
«Глаза его загорелись. ум помутился. Как безумный, ухватился он за нож.» [Гоголь, 1831: 107].
Удаление в 1831 г. строк об «отчаянии Пидорки, принужденной идти за нечестивого католика», соответствуют исключению в новом варианте обширного фрагмента журнальной редакции, где преступление героя, его стремление добыть золота, лукаво мотивировалось благовидным предлогом противостояния «иноверцам», борьбой с «нечестивыми»:
«...Выдумал ехать на Дон <...> -- воевать Туретчину или Крымцев. <...>. „то и дела, что видит он кучи золота, драгоценные каменья ограбленных иноверцев беспрестанно чудились ему перед глазами»; и во сне «размахивал он руками, как будто поражая нечестивые толпы Крымцев и Ляхов» [Гоголь, 1830а: 252].