В соответствии с этим исключением вместо: «про тиранские мучительства Ляхов» [Гоголь, 1830а: 239]; «беззаконные толпы Ляхов» [Гоголь, 1830а: 241], -- в новой редакции было напечатано просто: «про Ляхов» [Гоголь, 1831: 84]; «Ляхи» [Гоголь, 1831: 88].
Вспоминая о «давних временах» казачества, рассказчик «Вечера накануне Ивана Купала» в свою очередь замечал:
«.тогда козаковал почти всякой и набирал в чужих землях немало добра. <.> Какого народу тогда не шаталось по всем местам: Крымцы, Ляхи, Литовцы В 1836 г. слово «Литовцы» было исправлено на «Литвинство» [Гоголь, 1836: 79].! Бывало то, что и свои наедут кучами, и обдирают своих же» [Гоголь, 1831: 87-88].
В журнальной, первоначальной, редакции повести об этом «лихом времечке» говорилось еще более откровенно:
«Не слишком бывало весело, когда нагрянут беззаконные толпы Ляхов. А Литва? А Крымцы?.. <...> Да еще лучше: бывало свои, как нет поживы в неверной земле, навалят ватагами, да и обдирают своих же. <.> Добром или худом было нажито золото, о том предки наши мало заботились! не то было время. Всякий знавал за собой грешок и разве из тысячи только один мог выбраться такой, у которого обе руки были святы» [Гоголь, 1830а: 240-241; 1830b: 423].
Известный историк Малороссии Д. Н. Бантыш-Каменский, трудами которого пользовался Гоголь при создании своих «малороссийских» произведений, в частности, замечал: «Запорожец играл на бандуре, припевая песни, но песни сии уподоблялись жестокому его нраву. Вместо любви и семейственного счастия он воспевал знаменитые убийства и разбои, предками его или им самим учиненные» [Бантыш-Каменский, 1822: 10-11; 1830: 61]. В обеих редакциях повести Гоголь, характеризуя казаков, тоже писал: «.одни отжались и откосились, другие, которые были поразгульнее, начали в поход снаряжаться» [Гоголь, 1830b: 430-431; курсив наш. -- И. В.];
«Много Козаков откосилось, много Козаков, поразгульнее других, и в поход потянулось» [Гоголь, 1831: 116]. Тем не менее в 1831 г. Гоголь в словах «буйные наезды Запорожцев» [Гоголь, 1830а: 239] определение «буйные» снял (осталось только: «наезды Запорожцев» [Гоголь, 1831: 84]). И хотя одновременно было снято и упоминание о Богдане Хмельницком (которое имелось в журнальной редакции: «...еще за малолетство Богдана...» [Гоголь, 1830а: 239]), но слова рассказчика о других казацких гетманах и атаманах XVI-XVII вв. («про удалые подвиги Подковы, Полтора-кожуха и Сагайдачного» [Гоголь, 1830а: 239]; «про молодецкие дела Подговы, Полтора-Кожуха и Сагайдачного» [Гоголь, 1831: 84]) остались.
Колебания Гоголя в оценке казацких походов, обнаруживающиеся при сличении двух редаций «Вечера накануне Ивана Купала», предваряют будущее изображение писателем подвигов запорожцев в «Тарасе Бульбе» (1834), где мысль о христианском долге, о пролитии крови «за други своя» (Ин. 15:13), объединяющем и сплачивающем казацких героев, сочетается с критикой тех неидеальных черт запорожцев, которые препятствуют осуществлению в полной мере их высокого призвания [Виноградов, 2009: 489-494; 2018b: 16-23]. В «Бисаврюке...» встречается, в частности, упоминание о «шитыми серебром поясах» парубков [Гоголь, 1830b: 426] -- традиционном предмете украинской роскоши и щегольства (нарядные шелковые или шерстяные, затканные серебром или золотом пояса (польского и восточного изготовления) стоили очень дорого; см.: [Один из предметов.]). Тема соблазнительной роскоши воплощается в «купальской» повести в ярких обольстительных нарядах красавицы Пидорки -- это шитый золотом кунтуш, красные сафьяновые сапоги «на высоких железных подковах», разноцветные, парчовые ленты (1/2: 117, 122). Все эти украшения прямо служат к тому, что прельщенный обаянием своей возлюбленной Петрусь решается ради нее сначала «идти в Крым и Туречину, навоевать золота» (1/2: 118), а затем на деле поднимает руку на жизнь другого человека, брата Пидорки. Происхождение обольстительных украшений напрямую связано в повести с пребыванием в селе «бесовского человека» Бисаврюка:
«Пристанет, бывало, к красным девушкам: надарит лент, серег, монист -- девать некуда!» (1/2: 115) (подробнее об этом см.: [Виноградов, 1998: 12-13]).
Тема пагубной роскоши, в свою очередь, является одной из важных для замысла «Тараса Бульбы» как произведения о самоотверженных героях, не всегда следующих христианским заповедям, прельщаемых пьянством и корыстолюбием.
Отдельного внимания требует значимое пространное дополнение, впервые появившееся в «переиначенной» редакции повести. Вместо краткой фразы в первоначальном тексте о чувствах девушки, разлученной с любимым: «...Пидорка нивесть как покучила по нем.» [Гоголь, 1830а: 255], -- в 1831 г. в повесть было внесено обширное «песенное» обращение героини к возлюбленному, передаваемое через младшего брата: «Ивасю мой милой, Ивасю мой любой! беги к Петрусю. <.> Темная, темная моя будет хата! <.> крест будет стоять на крыше!». За этим следует такой же лирический «песенный» ответ героя: «.гладкое поле будет моя хата, сизая туча -- моя крыша.» [Гоголь, 1831: 97-98]. Эти и другие народно-песенные мотивы повестей «Вечеров на хуторе близ Диканьки» являются не просто «заимствованиями из народной поэзии», как это нередко полагали исследователи (см.: [Шенрок: 167]). Ко времени появления «песенных» дополнений в «Вечере накануне Ивана Купала», вероятно, уже была написана следующая в сборнике повесть «Майская ночь, или Утопленница», где Гоголь не просто воспользовался этнографическим материалом, не только изобразил носителей фольклора, но и сознательно вывел образ одного из его создателей, казака-«песельника» Левко. Соответствующие образы не только исполнителей, но и творцов народного репертуара -- а также народной живописи -- появились тогда же в «Вечерах.» в «Ночи перед Рождеством», в «Страшной мести»; позднее -- в главе «Кровавый бандурист», в повести «Тарас Бульба». В статье «О малороссийских песнях» Гоголь тоже делал акцент на народном сочинительстве (замечая, к примеру, что песни «сочиняются мгновенно», «не с пером в руке, не на бумаге», и что многое, например, удачные рифмы, и не могли бы прийти «поэту с пером в руке» (7: 174-175)). Здесь Гоголь также не просто характеризовал произведения народной музы, но параллельно приводил образы их создателей, представляя, в частности, поэта-женщину, сочиняющую жалобную элегию:
«Ко всему применяет она состояние свое и не может наговориться: потому что человек многоречив всегда, когда в его грусти заключается тайная сладость» (7: 171).
В еще нескольких персонажах цикла «Вечеров...» выведен целый ряд создателей фольклорных произведений -- сказок и быличек. Это те самые народные рассказчики, о которых уже говорилось и которые, надо сказать, у Гоголя не только рассказывают истории, но и соревнуются в авторстве [Виноградов, 2017: 55, 62]. В этих образах, в том числе в образе церковного дьяка-рассказчика, писатель с очевидностью и самого себя осмысляет в качестве продолжателя народной традиции, -- по замечанию дьяка Фомы Григорьевича, alter ego автора, «как будто залез в прадедовскую душу, или прадедовская душа шалит в тебе» (1/2: 154) [Виноградов, 2010: 679-682]. (Наиболее характерный подобный пример в позднейшей литературе -- «народные сказы» П. П. Бажова, которые, как выясняется, первоначально создавались даже в качестве прямых энтографических «отчетов» о якобы реально собранном фольклоре [Бобрихин].)
Кроме песенного «диалога» Пидорки и Петруся, в «Вечере накануне Ивана Купала» Гоголь и в самом слоге применяет те народно-поэтические принципы, которые отметил в статье «О малороссийских песнях»:
«Песни их почти никогда не обращаются в описательные и не занимаются долго изображением природы. <...> Часто вместо целого внешнего находится только одна резкая черта. <...> В них нигде нельзя найти подобной фразы: был вечер; но вместо этого говорится то, что бывает вечером, например: “Шли коровы из дубровы, а овечки с поля”» (7: 173).
По-видимому, Гоголь прямо подразумевал здесь строки собственной повести, находившиеся в ее первоначальной редакции (исключенные в 1831 г.):
«Но вот уже солнышко закатилось. Рев и блеяние коров и овец послышались в отдалении.» [Гоголь, 1830а: 258].
Впоследствии представления Гоголя об авторском начале созданий фольклора -- указывающем на разнообразные таланты народа в целом -- отозвались и в критическом замечании в «Выбранных местах из переписки с друзьями» о «немецких умниках», произвольно растворявших, по мнению Гоголя, авторское начало в «коллективном-бессознательном», -- «выдумавших, будто Гомер -- миф, а все творения его -- народные песни и рапсодии» (6: 31). (Как писал в 1836 г. Н. И. Надеждин, сам народный язык -- «это великая тысячеустная поэма, <...> которой Гомером целая нация!»: «Иногда <...> великие гении являются в народе, <...> берут на себя дело народа, <.> решают судьбу языка, полагают основной камень литературе. Таков был Гомер для древней Эллады, таков был Дант для новой Италии! <.> Так <.> создался язык Германии целым рядом талантов, в продолжение почти полувека!» [Надеждин, 1836: 204].)
Показательно при этом, что «песенные» фрагменты повести тоже передает дьяк Фома Григорьевич -- и для него, как типичного представителя народа, это является вполне органичным и естественным. Воспроизводя народные черты дьякарассказчика, Гоголь в свою очередь подчеркивает этим народность церковного мировоззрения. Однако и в этом случае писатель, будучи реалистом уже в самых первых своих произведениях, избегает упрощающей прямолинейности. Согласно наблюдениям Гоголя, народная среда впитывает в себя и доброе, и злое, вбирает и набожность, и предрассудки, вплоть до пагубных суеверий, которые отчасти разделяет (по замыслу автора) сам рассказчик Фома Григорьевич. Эти черты в наибольшей степени Гоголь придал дьяку-повествователю во второй редакции «Вечера накануне Ивана Купала» (см. об этом подробнее: [Виноградов, 1998: 13-14; 2021a: 55-56]). Одновременно Гоголь с бережностью относился к народным «чудесным» преданиям, видя в них зачатки подлинной веры [Виноградов, 2021с: 245, 255-256]. Позднее в свою записную книжку он внес заметку о народном праздновании Ивана Купала, позволяющую догадываться о характере авторского интереса к изображенному им миру:
«Ко времени Купала приходят в зрелость все лекарственные травы и коренья, а потому и собираются»; «Гаданья, собиранья трав в сии дни, когда природа совокупляет все свои силы и тайны, вдыхает предчувствие мира духовного...» (9: 692).
***
2 апреля 1830 г. Гоголь вместе с письмом отправил матери в Васильевку анонимно изданный роман А. К. Бошняка и П. П. Свиньина «Ягуб Скупалов» [Бошняк, Свиньин], а также те первые номера «Отечественных Записок» за 1830 г., в которых был напечатан «Бисаврюк.» (имени автора повести Гоголь при этом матери не сообщил):
«Вы теперь, кажется, не получаете никакого журнала. Посылаю вам один, который, по важности своих статей, почитается здесь лучшим и который достается мне даром, по причине небольшого моего участья в издании его. Каждый месяц выходит книжка, которую я буду немедленно препровождать к вам. Посылаю вам также нововышедший роман, подаренный мне самим автором» (10: 136).
Мать Гоголя, получив от сына посылку, легко догадалась, кто был создателем «Бисаврюка...», -- но ошибочно приписала ему же и авторство «Ягуба Скупалова». 11 июля 1830 г. М. И. Гоголь-Яновская сообщала из Васильевки двоюродному брату Павлу П. Косяровскому:
«Сын мой <...> присылает мне один из лучших журналов под названием Отечественные записки, которой, он пишет, достается ему даром, потому что он помещает свои статейки, но все они без подписи и по одним догадкам только я узнаю, что его, иные малороссийские, в которых помещены мужиков наших имена и фамилии, которые он находил странными» [Виноградов. Летопись; т. 2: 76].
Далее в письме М. И. Гоголь-Яновская сообщала о получении от сына романа «Ягуб Скупалов»:
«И при сих журналах прислал мне новой нравственной роман, которой, пишет, получил он от самого сочинителя, мне любопытно было его узнать, но подписи не было, и по слогу заключаю, что должен быть его, и написала теперь ему, что излишняя уже скромность не подписать на нем своего имени.» [Виноградов. Летопись; т. 2: 76].
История отправления матери «Бисаврюка.» вместе с «Ягубом Скупаловым» дает возможность обнаружить еще одну характерную черту, объединяющую первую повесть Гоголя с тем направлением, которое приобрело его творчество вскоре по издании «Вечеров...». В «Бисаврюке...» наличествуют не только отдельные мотивы, воплощенные позднее Гоголем в других произведениях (на что указывалось выше). Ошибаясь в авторстве, мать Гоголя, вероятно, интуитивно почувствовала дальнейшее развитие таланта сына. Возможно, ее одновременные ошибка и верное предвидение основывались на отдаленном, но значимом сходстве присланных сыном двух произведений, а именно -- на наличии элементов обличения и в «Бисаврюке.», и в «нравственно-сатирическом» романе «Ягуб Скупалов».
Издание романа, подаренное Гоголю одним из его авторов, издателем «Отечественных Записок» Свиньиным, начинается с характерного предисловия, которое не могло не привлечь внимания будущего создателя «Ревизора»: «Нет сомнения, что Бригадир и Недоросль Фон Визина сделали большое влияние на нравственность того века, для которого они были написаны. Опытными и беспристрастными людьми замечено, что частые представления и распространение сих характерных комедий искоренили многие пороки и обычаи, в них осмеянные; прозвища Митрофанушки, Простаковой, Адама Адамыча, Скотинина -- наводили ужас на общества.» [Бошняк, Свиньин: III] (это предисловие Свиньин впервые напечатал еще в 1821 г.; см.: [Свиньин, 1821]). Вероятно, именно вступление Свиньина к роману «Ягуб Скупалов» и послужило в период создания «Вечеров.» толчком к появлению образа драматурга-сатирика Д. И. Фонвизина в «Ночи перед Рождеством» (как создателя хвалимой в повести Екатериной II -- и упоминаемой Свиньиным в предисловии к его роману -- комедии «Бригадир»). (Еще одно напоминание о Фонвизине появилось у Гоголя в незавершенной повести «Страшный кабан» (1830) в характеристике домашнего учителя-семинариста Ивана Осиповича, «убоявшегося бездны премудрости» (7: 52). В этой ранней повести Гоголь воспользовался строками «Недоросля» об одном из наставников Митрофана -- вышедшем «из ученых» семинаристе Кутейкине.)
Размышления о благодетельной силе смеха -- как средства обличающего воздействия -- были развернуты в этот же период в следующей повести цикла «Вечеров...» -- «Страшная месть» (см.: [Виноградов, 2020a: 52-54]). Сразу после издания сборника, спустя лишь два месяца после выхода в свет заключительной его части, Гоголь непосредственно приступил к работе над сатирической комедией (см. подробнее: [Виноградов, 2020a: 54-57]). Именно тогда в его записной тетради появился черновой набросок «Комед<ия>», содержание которого, как указывалось, прямо перекликается с сюжетом «Бисаврюка...».
***
В 1940 г. Г. С. Виноградов и Н. Л. Степанов обозначили многочисленные фольклорные мотивы гоголевской повести [Виноградов, Степанов: 524-527]. Следует, однако, отметить одно немаловажное, обойденное вниманием исследователей обстоятельство. Необходимо иметь в виду, что первое прозаическое произведение Гоголя (как и все последующие его «малороссийские» повести) носит не просто фольклорный характер -- характер, как бы «естественно» и спонтанно проявлявшийся у коренного уроженца Малороссии. Наряду с этой яркой чертой повесть обладает еще и вполне намеренным, сознательно воплощенным автором этнографизмом -- существенно отличающимся от «стихийного» народно-поэтического настроя художника. Это уже взгляд не только любителя и носителя фольклора, но и позиция исследователя: «.в своем народничестве, в деле этнографии Гоголь вполне примыкал к своим современникам землякам как к художественно-литературному движению, так и к научно-этнографическому» [Соколов: 5].