С помощью «клеточной» тактики несуществующее, еще не созданное политическое пространство делится между тремя «идеальными» силами: коммунистическими, либеральными и какими-то иными «государственно-позитивными». При этом утверждается, что одна клеточка в административно-политической пирамиде, а именно коммунистическая, явно лишняя и со временем она исчезнет. В будущем должны будут остаться только две партии: партия власти и другая партия. Их непримиримая и принципиальная возня (борьба) вокруг власти должна будет создать не только для индивида, но и для общества в целом необходимые условия их превращения из политической силы в «полезную силу» самообоснования и развития властвующей власти. Партия власти - ведь это не просто клеточка в политической реальности постсоветского термидора. В определенных ситуациях она может стать и в действительности становится важнейшим дисциплинарным аппаратом ее обобщения и консолидации, но теперь уже не в качестве единой политической силы, а просто в виде «полезного» для самоопределения власти ресурса [5]. Любая партийная деятельность предполагает замещение и представление политических интересов и предпочтений разных общественных групп и граждан в определенных формах и с помощью специфических технологий. Но партия власти проделывает все это особым образом. Она отрывает общественные интересы и настроения от их носителей и той почвы, которая их питает. Затем извращает их содержание и превращает полученный продукт в особые аппараты политического и идеологического принуждения. С помощью идеологических и административных аппаратов задает не только фетишизированные каноны партийной деятельности, но и обобщающие формулы для самоорганизации произведенной властной реальности. Фактически она отчуждает партию от общества, превращает ее деятельность во власть партийного аппарата. Не следует забывать, что в основе «клеточного» разделения политической реальности постреволюционного развития революции лежит все та же коррупция, которая последовательно, не пропуская ни одной бреши в социальном пространстве с помощью различных дисциплинарных механизмов и аппаратов (разделения, извращения, фетишизации партийного строительства) сводит политическую активность человека и общества к их «полезности» для власти.
Посредством «органической» тактики администрирования и коррупции политическое пространство и соответствующая деятельность по его обустройству разделяется на действия наших и не наших, деятельность системной и несистемной оппозиции. Те, которые наши, являются как бы неотъемлемой органической частью предшествующей богатой событиями и именами истории России и СССР. Идеологически они пытаются без особой мировоззренческой и практической рефлексии наследовать все, что было, с их точки зрения, в российской истории позитивного до Октября 1917 года. А на практике, в действительности они активно и целенаправленно работают над формированием нового «неосоветского» политического класса. Административное вытеснение «неорганических» политических сил и субъектов на задворки общественной жизни и их последующая маргинализация позволяет «органическим» силам и соответствующим субъектам, заняв их место, монополизировать реальную и вымышленную историю России и таким образом закодировать современную политическую деятельность, что она с необходимостью превращается в «органическую автономию» (М. Фуко). Например, в суверенную демократию. На наших глазах и с нашим активным участием формируется соответствующий административный аппарат «органической» самоидентификации той политической реальности, которую строят наши для наших. Речь в данном случае идет не только о таком универсальном механизме идеологической идентификации, как национальная идея (мечта), но и о таких столь же изощренных и непрозрачных аппаратах политической самоидентификации, как неуправляемая и управляемая демократия, демократические выборы и демократические не-выборы, митинги поддержки и не-поддержки и т.п. С их помощью «органическая тактика» препарирует процесс политического строительства, в результате чего он превращается в совокупность административно-аппаратных процедур автономизации существующих властных институтов - их выделения и отделения от реальной политической деятельности. Что с необходимостью ведет к появлению политики без политики. Нет особой необходимости доказывать тот факт, что в политической реальности, если она действительно желает быть «органической», но не «органически автономной», наши без других существовать и развиваться не могут. Противодействуя не нашим, пытаясь полностью исключить их из политической реальности, они лишают себя возможности самоидентификации в качестве позитивной политической силы общественного развития. А в отсутствие политической конкуренции они в лучшем случае смогут лишь управлять несвободой общества.
Использование «генетической» тактики позволяет принципиально по-новому организовать автогенетическую самотождественность политической реальности эпохи постсоветского термидора. В результате генетического «роения» появляются дисциплинарные аппараты, с помощью которых более или менее эффективно решаются две основные задачи «суммирования времени» исторического самоопределения постсоветской политической реальности: происходит воспроизводство удобных для современной власти элементов советской политической истории и обеспечивается стабильная преемственность (несменяемость) и непрерывность самоопределения существующего властного порядка. Важнейшим из таких аппаратов, например, был известный политический фантом под названием «тандем», который в определенных условиях практически смоделировал и достаточно успешно реализовал генетическую стабильность и преемственность процедур и институтов властвования в России. «Возвращение» в Советский Союз - генезис наоборот обеспечивается множеством разнообразных локальных и универсальных «политик» («возвращение» гимна, ГТО, избранных элементов советской истории, коллективных писем, методов коммунистической пропаганды и контрпропаганды т.п.), которые в совокупности образуют единое аппаратное пространство генетического сведения настоящего в прошлое и устанавливают между ними отношения исторической преемственности и наследования. Генетическое сведение настоящего к настоящему осуществляется в процессе стабилизации стабильности - установления с помощью особых видов государственной политики совершенно определенного административного порядка. Генетическое сращивание различных органов власти (исполнительной, законодательной, общественного самоуправления) и субъектов государственной политики обеспечивает не только несменяемость власти, но и фактическую непрерывность процесса властвования. В результате такого рода «суммирования времени» их деятельности в политической реальности современной России происходит выравнивание полномочий и компетенций различных административных аппаратов и их генетическое сведение к единому и неделимому центру государственной власти, который и является реальным источником непрерывности властвования. Сама по себе генетическая «тактика» дисциплинирования власти и общества достаточно эффективно работает, когда она включена в процесс исторического самоопределения общества. Но в условиях постсоветского термидора, когда она превращается в универсальный и всесильный инструмент стабилизации стабильности генетически жестко центрированной и административно структурированной власти, отношение основных дисциплинарных механизмов и аппаратов оказывается существенно деформированным. Что, естественно, сказывается на эффективности функционирования возникшей на этой основе политической реальности: она оказывается своеобразной черной дырой для всякой, а не только государственной политики.
С помощью тактики «комбинирования» решается такая важнейшая проблема самоопределения политической реальности эпохи постсоветского термидора, как обеспечение легитимности власти и установление эффективности («полезности») ее функционирования. Ключевой процедурой и технологией ее решения были демократические выборы. Они обеспечивали легитимность и подтверждали меру эффективности деятельности различных властных институтов и политических сил не только с помощью выборов, но и посредством использования различных форм и схем «сложения» политических сил в соответствующих органах власти, общественных секторах властной реальности (общественная палата, общественные организации, общественные советы и т.п.). Наиболее значимым ресурсом формирования политической реальности, самым главным аппаратом, с помощью которого происходило комбинирование деятельности различных общественных структур и манипулирование разными политическими силами, был «административный ресурс» - совокупность определенных административно-коррумпированных аппаратов и технологий дисциплинирования. Он обеспечивал складирование голосов выборщиков на демократических выборах, сбор различных сегментов и участков политической реальности в единую картину «порядка» и «стабильности», сложение разных политических сил и их деятельности в общую копилку единой государственной политики. С помощью административного ресурса устанавливалась объективная мера эффективности деятельности различных политических сил. Она отражала их аппаратный вес и место в общей конструкции администрирования властной и социальной реальности. Использование данного аппарата - и это, наверное, является самым важным фактором самоопределения процессов политического строительства того времени - гарантировало не только легитимность деятельности различных властных институтов, но и правомочность проводимой ими политики, в том числе необходимость и «постреволюционную» законность политических фальсификаций выборов и аппаратных манипуляций с политическими партиями, общественными движениями.
Различные тактики по-разному участвовали в процессе оборачивания политического «хаоса» девяностых в «порядок» двухтысячных и последующего триумфального и повсеместного развития административного порядка. В конце концов важен тот вклад, который каждая из них внесла в общее дело - превращение политической реальности в универсальный аппарат властвования свободной власти над несвободным обществом. Этот аппарат объединяет множество функционально и структурно различных дисциплинарных процедур и технологий. Следует особо подчеркнуть тот факт, что в настоящее время он является единственным способом самоопределения и внутренней формой самообоснования постсоветской псевдополитической реальности. И в этом качестве он выполняет функции единственного субъекта развития политического администрирования и коррупции современного российского общества. Совокупный эффект воздействия на процесс формирования новой, посттоталитарной политической реальности аппаратного объединения «тактик» проявляется, в частности, в том, что данный аппарат отчуждает политику от власти, убирает из политики все сложное и живое, извращает их отношения до такой степени, что государственная политика становится источником развития несвободы общества. В результате политическая реальность постсоветского термидора превращается в склад подержанных, с вторичного рынка заимствованных политических технологий и схем. С помощью различных манипулятивных технологий хозяин этого склада фетишизирует административное всевластие аппарата и основные процедуры его социального «роения». Подменяя живую политическую работу особыми идеальными формами и абстрактными формулами, он создает из политической реальности нечто абсолютно иное - «неосоветскую» гиперреальность, в которой абсолютно комфортно чувствуют себя только те аппаратные симуляторы, которые «роятся» в ней с помощью соответствующим образом обработанных «тактик» - посредством администрирования и коррупции.
В процессе осуществляемого с помощью определенных методов и в форме специфических «тактик» административного «роения» дисциплинарных механизмов, становится идеальная форма и абстрактная формула самоуправления (автоматического функционирования) несвободного общества. Они консолидируют значительный потенциал развития власти, на основе которого, если иметь в виду историю постсоветского термидора, происходит перерождение обычного «общества надзора» в нечто абсолютно другое - в административно-командную систему. Активно включаясь в этот процесс, регулируя административное «распространение» дисциплинарных механизмов и коррупционное «пронизывание» ими соответствующих общественных структур, эти методы и тактики возвращают власти ее свободу, а обществу - его несвободу. Погружают их в административную реальность постсоветского термидора в виде особым образом структурированных аппаратов властвования, которые опосредуют сущностную связь свободы власти и несвободы общества и таким странным образом, во-первых, укрепляют и «складывают» их внутренние силы, а, во-вторых, обеспечивают их самоуправление.
«Промежуточная сеть» и «метадисциплина» как инструменты государственного управления несвободой («государственный контроль над дисциплинарными механизмами»)
Дисциплинарные аппараты появляются в результате функциональной инверсии и «роения» различного рода открытых и закрытых дисциплинарных механизмов. Функционируют и обновляются они не посредством «распространения» и «пронизывания» властных и социальных отношений, но путем установления государственного контроля над ними. В процессе их самодвижения становится своеобразная «анатомия власти» (М. Фуко). Эта форма контроля над дисциплинарными механизмами образует очень подвижную, единую для власти и общества нервную систему, которая буквально оживляет данную анатомическую структуру и принуждает ее двигаться более интенсивно в соответствии с законами функционирования «единой строгой административной машины».
Государственный контроль как бы собирает разбросанные по всему обществу «очаги контроля» (аппараты), объединяет и превращает их единство в специфическую форму самоопределения «общества надзора». Он «сопрягает» их со всем телом общества, превращая «пыль его событий» в своеобразные точки отправления и роста власти. В результате такого рода сопряжения аппаратов появляется безликий, невидимый «постоянный, исчерпывающий, вездесущий надзор» [10, с.313]. Кроме этого, государственный контроль может проявляться как «сложная функция» взаимодействия различных дисциплинарных аппаратов между собой. Как сложная функция взаимозависимого существования и взаимопроникновения аппаратных технологий и процедур, их возможного слияния, заполнения с их помощью всех пока еще дисциплинарно не освоенных брешей в недисциплинированных пространствах. Государственный контроль сопрягает власть и общество «посредством сложно организованной документации» [10, с.313-314], которая обеспечивает «постоянный учет поведения индивидов» [10, с.314] и регистрирует «формы их поведения, установки, возможности, подозрения» [10, с.314]. И, наконец, последнее, что отличает государственный контроль от «функциональной инверсии» и «роения» - в качестве универсальных средств обеспечения безграничного контроля и вездесущего надзора он использует «промежуточную сеть» и «метадисциплину» [10, с.315]. С помощью этих инструментов различные аппаратные формы распространения «очагов контроля» в обществе превращаются в способы и технологии самоопределения «общества надзора».
В условиях постсоветского термидора государственный контроль над дисциплинарными механизмами, так же как функциональная инверсия и «роение», осуществляется опосредованно соответствующими технологиями администрирования и процедурами коррупции. С их помощью аппаратное самодвижение дисциплинарного общества превращается в процесс самодостаточного функционирования «строгой административной машины» - в административный надзор общества за самим собой. А государственные аппараты и институты становятся «очагами контроля» за всеми иными «очагами контроля». Возникает достаточно мощная и, как это ни покажется странным, простая дисциплинарная схема надзора за всем и всеми. Простая потому, что она всегда, в этом ее особенность, переформатирует любую задачу и любой сложности проблему в нечто обычное, очевидное, прозрачное, доступное для прямого и непосредственного администрирования. Она не приемлет сложных проблем и всегда переводит их на язык простых и понятных административных кодов - приказов, установлений, распоряжений, положений, регламентов, указаний и т.п., которые обеспечивают если и не эффективное, то хотя бы беспрепятственное прохождение административных сигналов по соответствующим административным сетям. Очень часто в процессе государственно-административного контроля в системе дисциплинарных и недисциплинарных отношений возникают как бы вторичные «очаги контроля», которые являются потенциальными точками роста коррупции. В этих точках административных завихрений опасность возникновения коррупционных схем проявляется значительно сильнее, и появляются они там куда чаще. Одной из причин их коррупционного перерождения является монополизация государственным администрированием всех ключевых процессов и процедур надзора, а также исключение из этой деятельности каких-либо форм и способов общественного контроля.
Административное строительство системы государственного контроля над дисциплинарными механизмами предполагает не просто более или менее организованное «роение» различных аппаратов, но продуманную систему действий по объединению, сопряжению, слиянию, разделению, комбинированию и т.п. их действий. При этом могут использоваться различные модели административного дисциплинирования деятельности этих аппаратов: настройка, перенастройка, надстройка. В результате административной настройки «очагов контроля» возникает функциональная и структурная зависимость их деятельности от соответствующих административных регламентов. В процессе перенастройки аппараты сопрягаются и «сливаются», возникают новые дисциплинарные устройства, расширяются и углубляются зоны их действия. Очень часто в целях организации эффективной деятельности этих аппаратных устройств над существующими «очагами контроля» надстраиваются еще дополнительные контролирующие государственные структуры и органы, с помощью которых надзор становится более административно действенным и продуктивным. Потенциально каждый из данных способов моделирования административного дисциплинирования деятельности аппаратов, поскольку объективно он ориентирован на усложнение функциональных взаимосвязей между существующими и возникающими «очагами контроля», представляет собой зону повышенного коррупционного риска. Государственный контроль над государственным контролем, как показывает опыт соответствующих административных реформ, очень часто принимает форму «сложной функции», которая может спровоцировать возникновение различного рода коррупционных рисков. Чем сложнее функционирование административной «простоты», тем проще превратить ее в ресурс развития коррупции.