^ства,— так что это религиозное дело воссоединения с Целым V2 бытия, и такая литургия и ритуал царят за пиршественным сто- g лом у грузина.
^А пространство меж небом и землей есть обитель мужеских стихий воз-духа, огня, света. Потому и утверждается в психее Грузии и вгрузине мужеское легкое воз-духовное начало. Одна ко animus в них женствен...
Плод Армении — гранат. И недаром фильм Параджанова о Саят-Нове назван «Цвет граната ». Армения и Грузия= гранат и гроздь\ Всмотримся в гранат и в виноград. Гранат есть заключен ный виноград, гроздь в тюрьме, небо в утробе: в кожуре, в обо лочке свиты градины, а не распущены вольно-крылой гроздью. Ну да: гроздь — той же формы фигура, что и крыло. В гранате именно и свершился тайный замысел сути Армении как тайно священной матери(и) земли: обволокнуть собой воздух, свет и небо — и погрузить все в недра, во внутреннюю жизнь души, откуда сочиться, истекать музыкой, сольным соком души инди видуальной (в Армении не принято хоровое пение так, как в Гру зии), ее стоном вековечной заключенности. Но родна эта заклю ченность, плен стал одухотворенным (небо и солнце и воз-дух, плененные в кожуру граната, стали изнутри кожу земли высвет лять, откуда и розовость армянского туфа и полотен Сарьяна), и родна и любима стала мука и печаль родной земли, и ностальгия по ней: сцены возврата, репатриации, объятия, патетика встре чи, воссоединения — раскатываются по фильму «Мы», есть кульминация там: объятия репатриантов — впи(ты)ваются друг
вдруга, словно приникают к матери земле родной, в нее вгрыза ются — в лица, как в гранат.
Игранат есть, в отличие от винограда, гораздо более кровь земли: хотя итоже вознесен в промежуточное пространство меж небом и землей, но на мощных ногах — стволах — туловищах деревьев (а не на курьих ножках кустов винограда, которые сами не стоят на земле, приходится их подпирать, подвязывать). Гра нат, как плод, взметнутый в небо, есть более результат агрессии земли на небо, присвоение ею солнечного огня, абсорбция и узур пация. Да и земли в нем больше: огромно ядро, гора кости в каж дой градине, а меж ними — розовый туф мясистых прослоек.
20
Иесли в Грузии прыгает певчий дрозд, то в Армении — пе тух, которого ритуально режут: обезглавливают и пускают кровь (сладострастие медленного пускания крови, как и выдавливание сока печали из граната и окровяненье белизны,— очень подчер кнуты в фильме Параджанова о Саят-Нове). И через петуха опять мы к парности Грузии и Франции выходим. Ведь там — галльский петух, фанфарон, на коне, самок пасет на своем cour’e, средь куртуазности. Ибо знает он свои права, как птица зари, утра, огнесвета, предвещающая каждодневную погибель нечис той силы. И краснеет гребешок его — как факел пожарно-зар- ный, дозорный; золотой петушок и в России.
Ав Армении петуха режут, как в Иудее курицу режут риту ально, синагогально. Ему голову вниз сворачивают, как горды ню человеку, как Бог — Иова. Ветхозаветной древностью ды шит земля Армении — тоже голая, как и пустыни Палестины, а Севан на ней = Мертвое море. И Арарат, конечно,— гора биб лейская, армянский Синай, откуда ковчег и скрижали. Та же музыкальность и лишь, как исключения, но мощные,— таланты живописные. А их отличие можно по этому символу разобрать: что одни режут петуха, а другие — курицу. В иудействе — Бог-Отец, мужской Дух царит ( «Бог Израиля ») и приносит себе в жертву женское начало матери(и). В армянстве Вели кая Матерь Кибела (что царит в примордиальных культах Передней Азии) приносит себе в жертву мужской гребень, фалл петушиный, огнесвет окунает в грязь лицом.
Не должно быть в армянской поэзии (предполагаю) обидчи вых претензий к внешности: врагам, насилиям, угнетению — и списывания на их счет горестей и бедствий. Но должно быть мощно чувство первородности и самости печали как собствен ной беды и греха. И глаза девочки, налитые, черные, хоть дышат грозным страданием, но без обращенности ко мне: мол, «что вы (или они) надо мной сделали? » — но стоически несет, порожда ет и терпит печаль, как Прометей на горах Кавказа, казнимый во печень — некрасивую (в эллинском восприятии) часть тела, внут реннюю, что здесь вдруг постыдно обнажена.
Иглаза недаром у армян жутко черны, налиты или втягивающи, прямо как черный печальный луч снаружи внутрь, к полюсу
21
5» сердца. А у грузин характерны глаза светлые: голубые, зеленые, серые, желтоватые,— но воздуховные. А из тех словно мани-
gхейское «черное солнце »светит,— идея о котором недаром гдето здесь, в космосе Передней Азии, зародилась. Это о том, что зло — не просто недостаток добра, а есть активная первосубстанция, равномощная Божеской; и Сатана и Диавол — равноучастник Богу в творении мира (аналогичны этому в недалекой отсюда Персии Ормузд и Ариман — их парность и дуализм). Но, по сути, в этой мужеской Двоице Бога и Шайтана, конечно, сокрыта парность мужского и женского, Бога-Отца и Великой Матери(и), которая первичнее и Неба. Но это материально-мат- риархатное воззрение могло на уровне духовно-патриархатного проявиться как парность мужских духов, благого и злого, свет лого и черного. И недаром Армения, хоть и приняла христиан ство, но не в варианте православия (где «свет» и «воз-дух» важ ны), как Грузия, чем эта близка к России, но в некоторой «ереси » (монофизитство григорианской церкви) — по которой у Христа только одна природа, а именно божеская. Так что и тут мощно педалирована Великая Матерь, ее всезасасывающая власть.
Иприрода Армении есть некое монофизитство: монолит Ар мянского плоскогорья, плато, которое есть выпуклость Земли, вспучившейся из вулканических недр в небо. Равнина плоского рья — совсем не то, что равнина низменности = кротости, сми рения русской равнины. Плато есть живот Земли, утроба, вспу чившаяся в небо, тело Великой Матери. И Арарат стоит — как белое диво: как несбыточная мечта о белизне и чистоте, но спа рен с народом именно как мечта и ориентир, по контрасту1. Но и он стоит, силуэт его — как белая грудь, точнее, черная грудь Великой Матери, которая вернула себе Млечный Путь, брыз нувший некогда из ее сосцов, стянула его с неба и самооросилась, покрылась его пухом — саваном.
Монофизитство, монолит Армянской плиты-плато — и вер но фильм наименован «Мы ». Армяне, разбросанные по свету,
1 Недаром в фильме «Мы» он, Арарат, не в начале, как субстанция, в роли которой девочка-старуха-сивилла,— но в конце: как цель и небо.
И недаром мужеск он — имя его.
22
сильнее чуют родину, стремясь туда, едино «Мы » народа,—тог да как в соседней Грузии сколько гор, долин, столько языков, и царствует разброс самоотличения: кахетинцы, мингрелы, аджар цы. Это птичья черта — разброс, разлет. Для армян же архетипичен именно слет, а потому треть фильма «Мы» занята сцена ми возвращения, репатриации.
Кстати, недаром из поэтов XX века более воз-духовный, поэт пространства и снегов, сын живописца, Пастернак тяготел к Грузии, а более чуткий к телесной мистике и музыке «ствол минда ля » (= Mandel-stamm) Мандельштам тяготел к Армении2.
А в отношении к вину Армения переходна от пьющего Севе ра, христианства, к непьющему исламу, для которого недаром запретны и живопись, и вино. Человек с точки ислама совсем лишен божьей искры и самости, компаса в себе, «я », т. е. совер шенно в нем монофизитство, только земно-человеческая приро да, и потому должен беспрекословно повиноваться Корану и пророку. Человек есть случай(ность) и бессмысленность, и по тому в отношении него — внешняя жесткая необходимость, фа тум. Ислам есть Рим Востока и недаром подобно так же воин ственен. И подобно как в Риме эллинская изнеженность сказалась в одухотворении римлян, в проникновении поэзии и муз,— так же и в исламе одухотворение возникало как северная ересь и недаром связывалась с вином (суфизм и суфийская по эзия, в которой вино — символ Истины, возвышенного духа, красоты).
Зато, напротив, телесная чувственность вполне предписана человеку= как только природному существу и плоти,— в отли чие от Севера и христианства, где похоть трактуется как помра чение, утопление и уплотнение воз-духа. И это в исламе — угож дение великой Матери(и), ее исчадье.
Патетика земли, вздыбленной внебо, задается сразу как лей тидея армянского фильма. Долго выдерживается кадр: белые руки в черных рукавах, подъятые над головами женщин. Руки
2 Даж е пропорцию можно такую вывести: Пастернак = Грузия Мандельштам Армения
23
воздеты вверх, но головы не открыты к небу, как если б то была ^3 молитва, но наклонены вниз и отделены от неба платками: не оп- g ростоволосены всмирении пред небом, но по-бычьи упрямо рога-
^ми в небо. А рукава, взметенные, плещутся — на каком ветру, под каким ливнем? Кажется, держат над головой черный покров от Божьего гнева. Это не обычный ливень и ветер, но Dies irae. И точ но: вон волны из земли, океан бушует — нет, то земля в изверже нии на небо клубится взрывами, стреляет в небо — то шторм зем ли. О, это, ясно, не взрывы от падающих с неба бомб — не военные, при которых земля покойна внизу и лишь насильственно проды рявленная в воронках, провороненная, стонет и отмахивается кам нями вверх и в стороны. Нет, тут земля изнутри, целеустремлен но в одну сторону вкось, а не вразброс,— вперед и вверх тайфуном пошла. И опять руки, взметенные ввысь,— понятно теперь: они не простерты к небу с мольбой, а отталкивают небо.
Иточно: когда меняется ракурс, и на это же смотрят с неба на землю, то видно, что по волнам людских колыханий плывет барка — гроб черный, красивый, изящный, легкий, щегольской даже. Так это его поддерживают над головами белые руки в чер ном! Это гроб положили как рубеж и посредник меж собой и небом, и небо отталкивают днищем и крышкой гроба. Но гроб есть низ, могила, лоно земли — так что, выходит, приподняли лоно (как в кадрах потом потом мышц камень земли) и покров земли над собой распростерли вместо неба и воздуха, перерезав их воздействие на себя, окутались землей, как платьем и плат ком, со всех сторон, и ушли в нее, как в кожуру граната, самим же быть гранатинами: косточкой — костью и красным мясомсоком — кровью своей земли.
Да, какое торжество похорон! Как одеты, все высыпали на улицу; ибо в похоронах наиболее мощно ощущают свою причаст ность недру земли, свою могильность, и могут заявить об этом гордо и во всеуслышанье небу и воздуху, взметнув гроб на руках над головой и осенившись им как знамением. Гроб — как знамя, катафалк — как флаг. И то, что похороны — торжество, обна руживается в радостном легком ритме шествий — быстрой по ходкой, почти танцуя, идут щегольски одетые современные и молодые люди в черном и белом. Совсем не тяжелая, натужная
24