Материал: Gachev_G_Natsionalnye_obrazy_mira_Kavkaz

^И сейчас их воинственность и национализм — плоски: «Ах, V2 вы думаете, что евреев только бить можно? Так мы вам покажем, что они и сами могут и бить, и уничтожать, и воевать, и

^быть жестокими,— словом, КАК ВСЕ!»То есть, эта идея — от противного. Слаба она, чтоб надолго... Израиль — alter ego Ос­ венцима; вызван к жизни резней евреев, как кроликов и овечек, во Вторую мировую войну,— что побудило национальное чув­ ство восстать и проявить себя тоже волками, хищниками, ничем не хуже.

Авот уже и московские коробы-громады. Смотреть не на что, не надо. В огромной Москве живя, надо не видеть, а уходить

в душу, внутрь, и там жить-обитать.

Царицыно. Все в домах. Простора нет. Въезжаем в мешок Москвы. И долго еще в ее кишках...

Однако и неохота простору. А хочется — свиться — ив биб­ лиотеку. Свиться телом — и развиться в дух. Изъятие из приро­ ды. Город — жизнь духа пророчит и ее обещанием заманивает.

В метро. Только ступил на платформу вокзала, как заверте­ лись во мне привычные скоростные механизмы, и понесли мои шарниры — в кишку метро. И вот я уже — в трубах городской канализации передвигаю свое кровяное тельце.

Лица — высеченные и эмалированные отчуждением: чтобы, будучи рядом, в толпе, быть совсем в другом месте, вести свою линию, быть несъединимы, образовывать чисто математическое,

ане органическое множество.

Итут восчтил я отчуждение: оно, его механизм позволяет быть личностью в массе; более того: содействует уникальности каждого с увеличением множества.

Какие скульптурные маски — эти лица едущих на эскалато­ ре, или идущих на тебя на перроне, или сидящих напротив в вагоне!

Какая полифония! Каждый ведет свою партию в бытии, не слыша другого, не влияясь нисколько соседним мотивом. Вон этот пожилой в очках, или военный с газетой, иль молодая жен­ щина у дверей, иль пара ребят справа от меня.

Труба над рекой (метромост «Ленинские горы »), река в тру­ бе (Неглинка) — всему труба.

400

Взгляды людей — потушенные. Портретов с этих ликов не напишешь. Где жар, где пыл?..

Ipufop Иарекаци

27.VII.90. Вчера, прося Настю (дочь) подкормить меня каким чтением умно-духовным, получил от нее «Книгу скорбных пес­ нопений» Григора Нарекаци, армянина,— и потрясен изобили­ ем слов-речений и все одной интонации: покаяния-плача. Книга величиной с «Божественную комедию». Верно Аверинцев в пре­ дисловии: что нагромождение слов — это чтоб подольше оста­ ваться в состоянии медитации. И тому риторика служит: сло­ весная щедрость и изукрашенность — как спорт. Для удержания себя в состоянии внимания. Рыщущему уму там пищи мало, но некое остолбенение на одном мыслечувстве. Слова помогают ступору, столпничеству, оцепенению-безмыслию (как в тихом делании «Иисусовой молитвы в исихазме этот же эффект удер­ жанием от слов достигается).

Ну что ж: монах! Надо ж занять себя каким делом-послуша­ нием на долгую жизнь. И вот в ключе ПЛАЧА панораму Бытия и его явлений приводит. Армянская идея-затея: внутрь себя, интраверты. Грузин бы мир провел в жанре ТОСТА, заздравицы, застольной песни, гимна-пэана. Наружу, в небо, в ширь, в воз-дух, в высь. Экстраверты!

Однако, какая мысль и красота в сих плачах, когда вчитаешь­ ся! Описав бесконечность бедствий и грехов, Григор:

Ибо все эти полки неправедного войска искусителя Можно уничтожить всего лишь тонкими ручейками пролитых из очей слез Или легчайшим вздохом скорбящего сердца, из души исходящим,

Подобно тому, как многоногие пресмыкающиеся, черви язвящие,— Что рождаются в гнили земли и,

Едва двигаясь, вновь вползают в нее — Погибают, попав в вязкий ток масла оливы Либо в самую малость смертоносного зелья

(Г л.7,1)

401

Но потрясающе — как Армянский космос тут проявлен: ориентация на низ и землю (черви и гниль) и в грудь свою: покаяние,

gцентростремительное накачивание — в ядро себя. Оттого — пе-

^реполненность армянина, налитой он и его глаз: и собою, и ми- V? ром подавлен, уплотнен. Не развеян-разветрен, как грузин, кто щедр наружу, даже не от избытка, а просто так ориентирован.

И ничего нет у него, а будет дарить-одаривать. Армянин же — стяжатель. Даже страданий, как этот, Нарекаци, копилка пла­

чей-стенаний. Уплотнитель ткани Бытия. Мало того, что плоть его — камень, но еще и душу свою камнями побивает:

И поелику поставил я тебя, о душа моя бесплодная, Как мишень пред внутренним взором моим, То меча в нее булыжники слов своих, Я , как зверя дикого, неукротимого,

Стану безжалостно избивать тебя камнями.

...Начну сражаться я добровольно, С самим собою, как с врагом неким.

...Исповедуя сокровенные тайны, Что волнуют мысли мои,

Как уже свершившиеся деяния греховные

(гл. 9, 3)

То есть потенциальная энергия тут роднее и существеннее кинетической. Полагаю, что и в естественно-научных теориях армян-ученых, физиков, этот акцент бы можно уловить — про­ следить. Помысел, потенциал греха, трактуется Григором На­ рекаци в его мысленном эксперименте со своей Психеей как уже поступок, свершение, делание в наружном мире. Но он вверчен внутрь армянской души и там уплотнен в бессветной динамике Черного Солнца. Его предельное проявление в переживаниях души — это отчаяние. И о нем как со знанием дела толкует На­ рекаци, приводя к нему диалектику греха и покаяния:

Поелику исступленное покаяние, Как и необузданное грешение, Равно к погибели ведут,

То хотя разнородны они и несхожи между собой, Однако, сопоставляя суть каждого из них друг с другом, (Видишь), что оба они порождают отчаяние

(гл. 10, 1)

402

Черное солнце

8.XI.92. Из сверхъидей и архетипов, пронизывающих Армянство, Черное солнце тут сильно пышет и формирует «лица необщье выраженье »этого Космо-Психо-Логоса. Это не то «черное солнце », что взвидел на небе Григорий Мелехов, похоронивши Аксинью. Нет, оно не в небе и снаружи, а в земле, в недре Мате- ри-и и внутри человеческого существа — некий центр тяготений и энергий, центростремительных туда и отводящих взгляд от неба и света наружи. И там вулкан стиснутый, окованный, гне­ тет... Вон как у современного поэта, армяно-иудея из Одессы, пишущего по-русски, Эдвига Арзуняна79, это выражено:

я песчинка в бесконечном море / / на летящем острове Земле мне в удел даны лишь ночь да горе / / с редкими просветами во мгле

Он страдает, да, но и любит это состояние, оно — родное:

я знаю я мертвец я камень я природа весь смысл в бездействии и хаосе... с ума сошли вы все... да здравствует свобода от жизни... да восторжествует тьма

Вот новый вариант «Вакхической песни » пушкинской, армя­ но-советский ее извод, ибо плюс к армянству еще и душевное состояние людей времен «застоя »тут выражено:

в эти годы мрачные// в эти годы душные развелись невзрачные / / люди равнодушные

Но эта вдавленность в землю, в себя, в помещение прочь от пространства — интимный вектор армянства. Тут душа — при себе:

я хочу рассказать ни о ч ем // я хочу рассказать никому я хочу заложить кирпичом// все проходы к себе самому

79 Он родился в 1937, филолог-русист. Писал «в стол» (скорее — «в память» свою, как зэк, не арестованный еще), иногда печатался по мелочи в газетах и журналах. Сейчас три года уж как живет в США, там тоже с трудом свою философскую (не злободневную) поэзию пытаясь издавать.

Позднее книгу издал и прислал, но под рукою нет, так что цитирую по рукописи. 3.1.02.

403