Материал: Gachev_G_Natsionalnye_obrazy_mira_Kavkaz

Вон последний армянин из купе, сходя, похвалялся: «60 руб­ лей потратил за один день езды!» А я во всю эту поездку за целый месяц путешествия, кроме поезда сюда (21 + 4) и обратно (22 р.), и 60 руб. не истратил.

О, жирные магазинщики... И еще наших бедных белых бабеночек, не имеющих своей радости под чахло-водочными мужи­ ками, едут гребать, да оскорбляют и мужиков бедных русских,

ибедных женщин... Вон проводник (молодой армянин) одну бе­ ленькую из вагона держал у себя...

Аведь вдуматься! Чья-то невеста (реальная или потенциальная, что все равно) этим безнадежно испорчена, или чья-то жена... Оск­ вернена божественная плоть едина брака, и вклиниласьДвоица дья­ волова, а с ней — и цепная реакция размножения, вклинений...

Разбито Целое! Сосуд целомудрия!

Но сам-то — о, ужас!— только о таком и мечтал и помышлял

иделал, будучи уже в браке первом! Волосы дыбом, как воспомню, как и зазрения не было совести, когда жен знакомых иль чужих... О-о-!.. Это сейчас, когда боишься — собственник!— за жену, уж шибко добродетельным заделался и о целомудрии за­ пел, заканючил, старпер77!

23.Х.73. Русский рассвет за окном. Серенький. Родненький. Кончились вызывающие дива природы и истории (монастыри...), принуждающие: НАДО меня смотреть. Здесь ничего не надо смотреть во вне, нечего; зато — покой, и вглубь себя высвобож­ дается взор.

А ведь без Христа и не отольешь! Сейчас в последний раз в уборную вне дома ходил. И вспомнил, как я не раз замечал, по­ дойдя отливать в общественных туалетах, что что-то (стеснение некое) запирает тебе канал, не дает разродиться струе. А вот помолишься — и обмякнешь сразу: предашь себя и в этом Богу — и Он разверзает твои чресла.

Все! Наш пейзаж: люди в телогрейках, съежившиеся, серые по серому и слякотному... А ведь вчера только — разноцветные купальщицы в Гаграх виднелись.

77 Старый пердун.

395

Всё на Север! Влоно стужи! В родимый сон осенне-зимний, в родимый дом...

А в Аштараке, на винном заводе,— теплынь!.

Еду в ровный родимый гнет. Родит уныние и немочь жить. Так что же? А другой космос, юга, растворяет тебя — на что? Раздражает, зовет на какое-то беспредметное дело, на взрыв сил — и только раздражение и пустое прогорание от этого.

Адома уж — благое терпение, смирение привычное, кротость. Божественные ведь чувства и жизненастроения. Не то что юж­ ные сатанинские вспышки и взрывы динамитные.

Ишь какой ветрило завывает за стеклом! (Как только вста­ ли — ощутился). По дали — и ветер. Он и есть русский бога­ тырь, кому пройтись и разгуляться по ровню-гладню (Гоголь). Воз-духовен его состав.

Вот и старые знакомцы появляются, сбираются: ветер, серь, лужи, слякоть, холод — и небо! Много неба. Многое небо. Оно избыточно здесь, как в горах — земля: чашей наверх, а здесь небо чашей — вниз.

539-й километр от Москвы. Какой-то город губернский. Уж не Курск ли?

Авот уже и снег за окном. Снег есть умножение неба, его белиз­ ны распростертие и вниз, на землю. Из мира исчезаетчернота, зем­ ля; все — небесность: «земля »искрится светом (а не огнем), когда на небе голубизна, и матово белится, когда — белизна-серизна.

О, как духу роден снег! Как свет. При снеге = при себе дух себя чувствует.

Вон еще чернота полей непокрытых напоминает о трудах пло­ дородия и об нашей службе как акушерок при природе. (Таков земледелец, и я в это лето был сею бабкой повивальной. И гряз­ но, и надоело в чревесах возиться гряземли).

Но и это покроется, побелеет. Исчезнет жизнь снаружи, зато вгонится внутрь, в дома, меж нас, в тепло любви. Жизнь — это явно станет и очевидно — есть не природа-рожание, а душев­ ность, сердечность меж нами, существами.

11 час — 329-й км. О, уж и ледок на речке! Опять гляжу в окно, переприручаю свой взгляд — с мышц гор, с медитации над их многоразличием,— на разнообразие равнинных плоскостей.

396

Уж и елочки заявились! Темненькие, дремучие, сказочные, вестницы дремы зимней. Ими высь черна и зелена зимой. Ну да: земля, где обычна чернь и зелень,— бела; а чернота и зелень вскинуты елями вверх, в воздухе плывут меж белым небом и белоземлей.

Рыжеватые жнивы под снегом, а где — зеленоватые озими. Все мягко-нежно коричневато, как кустики на лоне белоснеж­ ной жены моей Светланы.

И березки! И осинки! Всё — уже дома мы!

Какие они нежно-слабенькие, кружевные, без листьев-то! А вот опять наплыли елочки густотою своею.

Хоровод! Диалог, нет — многолог мотивов, мелодий. Переме­ жаются, перехлестывают друг друга, наплывают, отодвигают.

А вот и стога под снегом неполным.

Крепкие дубки с листвою золотой свой фаготный мотив про­ пели.

Все! Душа улегается в привычные условия, принимает уж и деревню, и долг поехать туда к себе в избу, огород вскопать, наблюсти еще что...

А ведь мятет уже вьюжкой за окном!

Как правильно ехать поездом: постепенно акклиматизировать тело и душу — и полюбить... А самолетом — все вдруг, взрыв, удар ошаления. Тело враз перенесешь, а душа — смятена, вне себя и вне места. Потрясение ей. И лишь за те же двое суток уляжется; только нервам это хуже, ибо после потрясения. Да и не видишь ничего по пути. Самолет — это ПУТЬ БЕЗ ШЕСТВИЯ.

А дома-то — куш-ки! Славные бубушки! В валенках по снежку...

Как вопросительно растопырены кверху голые ветви листвен­ ных, и как утвердительно звучат густые темные конусы хвойных!

Пелена скрывает даль. Вороны... (А вчера еще чайку следил, параллельно с поездом летевшую).

Станция. Рабочие вушанках с опущенными ушами. Лица крас­ ные от ветра и мороза.

«Скуратово »! Название уж какое твердо-державно-русское! Это тебе не «Ереван-Боржоми » (как вагоны наши соседние).

В поезде уже затопили.

397

стремление в высь являет, но прикрывает и направляет вниз, к земле прихлопывает. Храм = саркофаг (особенно одна церковка

вАгарцинском монастыре такова). В храме — в могиле при жиз­ ни. Привыкаем.

Луковка тоже в высь стремления не дает. Но она сердечна, задушевно-тепла, собирает к себе люд из пространств и далей погреться у душевного очага. Уютно избяна она, луковица те­ ремная. Сказочна.

Совсем уж призрачны черточки кустарников, стогов на сне­ гу: в снегу — как в воздухе. И корни с землей от ствола снегом обрезаны. Призраки бывшей жизни бескоренно плывут, висят в снежном мареве. Черный саван деревьев. Кажется: никакой им связи и опоры в бытии нет. (Земля-то исчезла как субстанция. Есть просто низ, но и он уж бел, как и небо).

Если русская женщина в пышно жизненном молоканском селе

вгорах Армении подивилась: всего и свету-то, а дальше ничего нет за кромкой чаши из гор!— то здесь удивишься: только-то и жизни! существования! Такое призрачное оно и слабое, бытие, в небытии!.. То есть там — твердая ограниченность-конечность пышной жизни. Здесь — безграничность небытия и пронизанность им той слабой жизни, что (еще) есть, ее призрачность и прозрачность, проницаемость небытием — небом.

Уж и кустарники-деревья не чернеют, а белеют: седые они стали, и чернота воспринимается уже не как субстанция, а как тень: матьма, материя — функция света, есть ПОДсвет всего лишь.

Городок. Унылая веселость казенных пятиэтажек раскрашен­ ных. Как уютно видится старинное барское здание трехэтаж­ ное, розоватое, в белых колоннах и в белой шапке!

Индустрия, краны. Пары, дымы.

398