Материал: Hrestomatia_2_2

^{3. Фрейд}

РАЗДЕЛЕНИЕ ПСИХИЧЕСКОЙ ЛИЧНОСТИ¹

<...> Я знаю, что в своих взаимоотношениях с лицами или вещами вы сами определяете, что является исходным пунктом. Так было и с пси­хоанализом: для развития, которое он получил, для отклика, который он нашел, было небезразлично, что начал он с работы над симптомом, самым чуждым для Я элементом, который имеется в душе. Симптом происхо­дит от вытесненного, являясь одновременно его представителем перед Я, но вытесненное для Я — это чужая страна, внутренняя заграница, так же как реальность — разрешите такое необычное выражение — заграница внешняя. От симптома путь лежал к бессознательному, к жизни влече­ний, к сексуальности, и это было время, когда против психоанализа вы­двигались глубокомысленные возражения, что человек — существо не только сексуальное, он знаком и с более благородными и более высоки­ми порывами. Можно было бы добавить, что, вдохновленный сознанием этих высоких порывов, он нередко позволяет себе несуразные мысли и иг­норирование фактов.

Вам лучше знать, что с самого начала у нас считалось: человек стра­дает от конфликта между требованиями жизни влечений и сопротивле­нием, которое поднимается в нем против них, и мы ни на миг не забыва­ли об этой сопротивляющейся, отклоняющей, вытесняющей инстанции, ко­торая, как мы полагали, обладает своими особыми силами, стремлениями Я, и которая совпадает с Я популярной психологии. Только ведь при всех трудных успехах научной работы и психоанализу не под силу было од­новременно изучать все области и высказывать суждение сразу по всем проблемам. Наконец, дело дошло до того, что мы смогли направить свое внимание с вытесненного на вытесняющее и встали перед этим Я, казав­шимся таким само собой разумеющимся, в твердой уверенности и здесь встретить вещи, к которым мы могли быть не подготовлены; однако бы-

¹ Фрейд 3. Введение в психоанализ: Лекции. М.: Наука, 1989. С. 334-349.

_{Фрейд 3. Разделение психической личности 403}

л о нелегко найти первый подход. Вот об этом-то я и хочу с вами сегодня побеседовать!

Предполагаю, однако, что это мое изложение психологии Я подейст­вует на вас иначе, чем введение в психическую преисподнюю, которое ему предшествовало. Почему это так, с точностью сказать не могу. Как казалось мне сначала, вы подумаете, что ранее я сообщал вам факты, пусть даже не­привычные и своеобразные, тогда как теперь вы услышите преимуществен­но мнения, т.е. умозрительные рассуждения. Но это не так; получше все взвесив, я должен сказать, что удельный вес мыслительной обработки фак­тического материала в нашей психологии Я не намного больше, чем в пси­хологии неврозов. Другие обоснования своего предположения я тоже вы­нужден был отбросить; теперь я считаю, что каким-то образом это кроется в характере самого материала и в непривычности нашего обращения с ним. Все же я не удивлюсь, если в своем суждении вы проявите еще больше сдержанности и осторожности, чем до сих пор.

Ситуация, в которой мы находимся в начале нашего исследования, сама должна указать нам путь. Мы хотим сделать предметом этого ис­следования Я, наше наисобственнейшее Я. Но возможно ли это? Ведь Я является самым подлинным субъектом, как же оно может стать объек­том? И все-таки, несомненно, это возможно. Я может взять себя в качест­ве объекта, обращаться с собой, как с прочими объектами, наблюдать себя, критиковать и бог знает что еще с самим собой делать. При этом одна часть Я противопоставляет себя остальному Я. Итак, Я расчленимо, оно расчленяется в некоторых своих функциях, по крайней мере, на время. Части могут затем снова объединиться. Само по себе это не ново, возмож­но, непривычный взгляд на общеизвестные вещи. С другой стороны, нам знакома точка зрения, что патология своими преувеличениями и огруб­лениями может обратить наше внимание на нормальные отношения, ко­торые без этого ускользнули бы от нас. Там, где она обнаруживает слом и срыв, в нормальном состоянии может иметь место расчленение. Если мы бросим кристалл на землю, он разобьется, но не произвольно, а распа­дется по направлениям своих трещин на куски, грани которых, хотя и не­видимо, все-таки предопределены структурой кристалла. Такими растрес­кавшимися и расколовшимися структурами являются душевнобольные. И мы не можем им отказать в чем-то вроде почтительного страха, кото­рый испытывали древние народы перед сумасшедшими. Они отвернулись от внешней реальности, но именно поэтому они больше знают о внутрен­ней, психической реальности и могут нам кое-что выдать, что было бы нам иначе недоступно. Об одной группе таких больных мы говорим, что они страдают бредом наблюдения (Beobachtungwahn). Они жалуются нам, что постоянно и вплоть до самых интимных отправлений находятся под удручающим наблюдением неизвестных сил, вероятно все-таки лиц, и в галлюцинациях слышат, как эти лица объявляют о результатах своих на­блюдений: «Сейчас он хочет сказать это, вот он одевается, чтобы выйти, и

₄₀₄

Тема 13. Строение личности

т.д.» Это наблюдение — еще не то же самое, что преследование, но близ­ко к нему, оно предполагает, что больному не доверяют, ждут, как бы за­стать его за запретными действиями, за которые его должны наказать. Что было бы, если бы эти сумасшедшие были правы, если бы у нас у всех была такая наблюдающая и угрожающая наказанием инстанция в Я, ко­торая у них лишь резко отделена от Я и по ошибке смещена во внеш­нюю реальность?

Не знаю, произойдет ли с вами то же, что и со мной. Но с тех пор, как под сильным впечатлением этой картины болезни мною овладела идея, что отделение наблюдающей инстанции от остального Я может быть в структуре Я закономерной чертой, она меня не оставляет, и я вы­нужден был заняться изучением и других характерных особенностей и отношений этой отделенной таким образом инстанции. Вскоре был сде­лан следующий шаг. Уже содержание бреда наблюдения намекает на то, что наблюдение является лишь подготовкой к суду и наказанию, и, та­ким образом, мы узнаем, что у этой инстанции есть другая функция, ко­торую мы называем своей совестью. Вряд ли в нас найдется что-либо другое, что мы бы так постоянно отделяли от своего Я и так легко про­тивопоставляли ему, как совесть. Я чувствую склонность что-то сделать, что обещает мне наслаждение, но отказываюсь от этого на основании то­го, что совесть мне этого не позволяет. Или, поддавшись чрезмерному же­ланию наслаждения, я делаю что-то, против чего поднимается голос со­вести, и после проступка моя совесть наказывает меня упреками стыда, заставляет раскаиваться за него. Я мог бы сказать просто, что особая ин­станция, которую я начинаю различать в Я, является совестью, но более осторожным было бы считать эту инстанцию самостоятельной и предпо­ложить, что совесть является одной из ее функций, а самонаблюдение, не­обходимое как предпосылка судебной деятельности совести, является другой ее функцией. А так как, признавая самостоятельное существова­ние какой-либо вещи, нужно дать ей имя, я буду отныне называть эту ин­станцию в Я «Сверх-Я».

А теперь жду от вас иронического вопроса: не сводится ли эта ва­ша психология Я вообще к тому, чтобы буквально понимать общеупот­ребительные абстракции, превращая их из понятий в предметы, многого не выигрывая этим? Отвечу: в психологии Я трудно будет избежать об­щеизвестного, здесь речь будет идти, скорее, о новых точках зрения и сис-тематизациях, чем о новых открытиях. Так что оставайтесь пока при своем уничтожающем критическом мнении и подождите дальнейших рассуждений. Факты патологии дают нашим исследованиям фон, кото­рый вы напрасно искали бы в популярной психологии. Далее. Едва мы примирились с идеей такого Сверх-Я, которое пользуется известной са­мостоятельностью, преследует собственные намерения и в своем облада­нии энергией независимо от Я, как перед нами неизбежно встает карти­на болезни, в которой со всей ясностью обнаруживается строгость, даже

^{Фрейд 3. Разделение психической личности 405}

ж естокость этой инстанции и изменения ее отношения Я. Я имею в ви­ду состояние меланхолии, вернее, приступа меланхолии, о котором и вы тоже достаточно много слышали, даже если вы не психиатры. При этом недуге, о причинах и механизмах которого мы слишком мало знаем, наи­более яркой чертой является способ обращения Сверх-Я — про себя вы можете сказать: совести — с Л". В то время как меланхолик в здоровом состоянии может быть более или менее строг к себе, как любой другой, в приступе меланхолии Сверх-Я становится сверхстрогим, ругает, унижает, истязает бедное Я, заставляет его ожидать самых строгих наказаний, уп­рекает его за давно содеянное, которое в свое время воспринималось лег­ко, как будто оно все это время собирало обвинения и только выжидало своего теперешнего прилива сил, чтобы выступить с ними и вынести при­говор на основании этих обвинений. Сверх-Я предъявляет самые строгие моральные требования к отданному в его распоряжение беспомощному Я, оно вообще представляет собой требования морали, и мы сразу пони­маем, что наше моральное чувство вины есть выражение напряжения ме­жду Я и Сверх-Я. Это весьма примечательный результат наблюдения: мораль, данная нам якобы от бога и пустившая столь глубокие корни, выступает [у таких пациентов] как периодическое явление. Потому что через определенное количество месяцев все моральное наваждение про­ходит, критика Сверх-Я умолкает, Я реабилитируется и вновь пользует­ся всеми человеческими правами вплоть до следующего приступа. Прав­да, при некоторых формах заболевания в промежутках происходит нечто противоположное: Я находится в состоянии блаженного опьянения, оно торжествует, как будто Сверх-Я утратило всякую силу и слилось с Я, и это ставшее свободным, маниакальное Я позволяет себе действительно безудержное удовлетворение всех своих прихотей. Процессы, полные не­решенных загадок!

Вы ждете, конечно, больше, чем простой иллюстрации, услышав от меня, что мы кое-что знаем об образовании Сверх-Я, т.е. о возникнове­нии совести. Основываясь на известном высказывании Канта, сравнив­шего нашу совесть со звездным небом, набожный человек мог бы, пожа­луй, почувствовать искушение почесть оба их за прекрасные создания творца. Небесные тела, конечно, великолепны, но что касается совести, то здесь бог поработал не столь много и небрежно, потому что подавляющее большинство людей получило ее лишь в скромных размерах или в столь малой степени, что об этом не стоит и говорить. Мы ни в коей мере не отрицаем ту часть психологической истины, которая содержится в ут­верждении, что совесть — божественного происхождения, но это положе­ние требует разъяснения. Если совесть тоже является чем-то «в нас», то это ведь не изначально. Это — полная противоположность сексуальной жизни, которая действительно была с самого начала жизни, а не добави­лась лишь впоследствии. Но маленький ребенок, как известно, аморален, у него нет внутренних тормозов против стремлений к удовольствию.

₄₀₆

Тема 13. Строение личности

Роль, которую позднее берет на себя Сверх-Я, исполняется сначала внеш­ней силой, родительским авторитетом. Родительское влияние на ребен­ка основано на проявлениях знаков любви и угрозах наказаниями, кото­рые доказывают ребенку утрату любви и сами по себе должны вызывать страх. Этот реальный страх является предшественником более позднего страха совести; пока он царит, нет нужды говорить о Сверх-Я и о совес­ти. Только впоследствии образуется вторичная ситуация, которую мы слишком охотно принимаем за нормальную, когда внешнее сдерживание уходит вовнутрь, когда на место родительской инстанции появляется Сверх-Я, которое точно так же наблюдает за Я, руководит им и угрожа­ет ему, как раньше это делали родители в отношении ребенка.

Сверх-Я, которое, таким образом, берет на себя власть, работу и да­же методы родительской инстанции, является не только ее преемником, но и действительно законным прямым наследником. Оно и выходит пря­мо из нее, и мы скоро узнаем, каким путем. Но сначала остановимся на рассогласовании между ними. Кажется, что Сверх-Я односторонне пере­нимает лишь твердость и строгость родителей, их запрещающую и нака­зывающую функцию, в то время как их исполненная любви забота не на­ходит места и продолжения. Если родители действительно придержива­лись строгого воспитания, то кажется вполне понятным, если и у ребенка развивается строгое Сверх-Я, однако против ожидания опыт показывает, что Сверх-Я может быть таким же неумолимо строгим, даже если воспи­тание было мягким и добрым, если угроз и наказаний по возможности избегали. Позднее мы вернемся к этому противоречию, когда будем го­ворить о превращениях влечений при образовании Сверх-Я.

О превращении родительского отношения в Сверх-Я я не могу ска­зать вам так, как хотелось бы, отчасти потому, что этот процесс так запу­тан, что его изложение не уместится в рамки введения, которое я хочу вам дать, а с другой стороны, потому, что мы сами не уверены, что полностью его поняли. Поэтому довольствуйтесь следующими разъяснениями. Осно­вой этого процесса является так называемая идентификация (Identifi-zierung), т.е. уподобление Я чужому Я, вследствие чего первое Я в опре­деленных отношениях ведет себя как другое, подражает ему, принимает его в известной степени в себя. Идентификацию не без успеха можно сравнить с оральным, каннибалистическим поглощением чужой лично­сти. Идентификация — очень важная форма связи с другим лицом, ве­роятно, самая первоначальная, но не то же самое, что выбор объекта. Раз­личие можно выразить примерно так: если мальчик идентифицирует се­бя с отцом, то он хочет быть, как отец; если он делает его объектом своего выбора, то он хочет обладать, владеть им; в первом случае его Я меняет­ся по образу отца, во втором это не необходимо. Идентификация и выбор объекта в широком смысле независимы друг от друга; но можно иденти­фицировать себя именно с этим лицом, изменять Я в соответствии с ним, выбрав его, например, в качестве сексуального объекта. Говорят, что влия-

_{Фрейд 3. Разделение психической личности 407}

н ие сексуального объекта на Я особенно часто происходит у женщин и характерно для женственности. О наиболее поучительном отношении ме­жду идентификацией и выбором объекта я уже как-то говорил вам в предыдущих лекциях. Его легко наблюдать как у детей, так и у взрос­лых, как у нормальных, так и у больных людей. Если объект утрачен или от него вынуждены отказаться, то достаточно часто потерю возмещают тем, что идентифицируют себя с ним, восстанавливая в своем Я, так что здесь выбор объекта как бы регрессирует к идентификации.

Этими рассуждениями об идентификации я сам не вполне удовле­творен, но мне будет достаточно, если вы сможете признать, что введение в действие Сверх-Я может быть описано как удачный случай идентифи­кации с родительской инстанцией. Решающим фактом для этой точки зрения является то, что это новообразование превосходящей инстанции в Я теснейшим образом связано с судьбой Эдипова комплекса, так что Сверх-Я является наследием этой столь значимой для детства эмоцио­нальной связи. Мы понимаем, что с устранением Эдипова комплекса ре­бенок должен отказаться от интенсивной привязанности к объектам, ко­торыми были его родители, а для компенсации этой утраты объектов в его Я очень усиливаются вероятно давно имевшиеся идентификации с родителями. Такие идентификации, как следствия отказа от привязанно­сти к объектам, позднее достаточно часто повторяются в жизни ребенка, но эмоциональной ценности этого первого случая такой замены вполне соответствует то, что в результате этого в Я создается особое положение. Тщательное исследование показывает нам также, что Сверх-Я теряет в силе и завершенности развития, если преодоление Эдипова комплекса удается лишь отчасти. В процессе развития на Сверх-Я влияют также те лица, которые заместили родителей, т.е. воспитатели, учителя, идеальные примеры. Обычно оно все больше отдаляется от первоначальных инди­видуальностей родителей, становясь, так сказать, все более безличност­ным. Но нельзя также забывать, что ребенок по-разному оценивает сво­их родителей на разных этапах жизни. К тому времени, когда Эдипов комплекс уступает место Сверх-Я, они являют собой нечто совершенно замечательное, утрачивая очень многое впоследствии. И тогда тоже про­исходят идентификации с этими более поздними родителями, они даже обычно способствуют формированию характера, но это касается только Я; на Сверх-Я, которое было сформировано более ранним образом роди­телей, они уже не влияют.