Материал: JP-NOVA-XXI_era_vek_2020

ЯПОНИЯ XXI NOVA: эраи век

путника, покинувшего столицу, дым над горой Асама становится вехой на пути в восточныепровинции (796).

В поэтическое повествование вводится цепь оронимов – Уцу (797), Саянонака (798), Арима (799), Касэ (801). Название горы Уцу обладает метафорическим смыслом, частично омонимично слову «уцуцу» — «явь», «действительность», что стало распространенным звукоповторомс применением риторического введения.

Устойчивым мотивом песен странствий является ночлег в пути. Неизвестный автор ночует в Исэ, срезав камыш (800), проходит по равнине Мика (три дня) к реке Идзуми, у горы Касэ хочет одолжить (касэру) одежду (801). Топонимы служат целям создания приема омонимической метафоры (какэкотоба), в котором выявляется их вещественноезначение.

Песни странствий выливаются в жанр митиюки (хождение по дорогам), ставший распространенным позднее – в военно-феодальном эпосе, пьесах традиционного японского театра. Он близок дескриптивной лирике, поскольку отличается перечислением географических названий, но использованных, как правило, для игрыслов.

Песни неизвестных авторов относятся к наиболее раннему пласту японской поэзии, их отличает обращение к таким приемам художественной речи, как постоянные эпитеты (макура-котоба) и введения (дзёси), применяемые в риторических целях, а также топонимические метафоры (утамакура).

Какиномото Хитомаро в утреннем тумане задумчиво следит за уходящей вдаль ладьей (802). Поэтесса Оно Комати (834−900) говорит о ночлеге в пути на скалистом утесе (803), провоцируя епископа Хэндзё (816−890) на остроумное предложение вместе укрыться одеждой монаха (804). Религиозный мотив продолжает звучать в

420

«ISSUES OF JAPANOLOGY, vol. 8» St-Petersburg State Univ 2020

пятистишии Сугавара Митидзанэ: «Не захватил я в путь / Ленты молитв» (805). От буддийского храма повествователь переходит к святилищу на дороге, описывая осенний пейзаж.

Образыразлуки. Скрытыйдеревьямидом(806), скрытый облаками остров (807), погребальный костер (808) рисуют картины разлуки. Изголовье из трав окропляется росой(слезами) – образ,утвердившийсявраннейяпонской поэзии как метонимическое обозначение странствия, ночлега в пути (809). Непреодолимое расстояние между влюбленными не дает им встретиться вечером (810). Фудзивара Санэката (ум. в 998 г.) устраивается на ночлег на корабле, в бухте Сикицу (811). Среди песен странствий преобладают песни скитальцев, однако встречаются и песни их близких, обращенные к пилигримам с заботой о нихи тревогой (812, 813).

Отражение луны в воде осмысляется метафорически как ее остановка на ночлег, и странник, вслед за луной, находит пристанище у заставы Аусака (814). На заставе Сума лунный свет сочится сквозь кровлю (815). Странник предается созерцанию луны, обращаясь мыслями к возлюбленной (816), любуется рассветной луной (817). Описание застав является обязательной частью сюжета странствия. На рассвете выпадает обильная роса на горной тропе (818), и закат луны предвещает новый день (819). Странник мокнет от росы в полях (820). Морская вода уподобляетсяслезам, пролитымстранникомнарукав дорожного платья (821).

Низкорослый бамбук описывается как поросль скорбей (822). На рукаве в слезах отражается луна – устойчивый образ разлуки и страдания (823). «Иду от бухты к бухте» (824) – так бесконечно странствие, но кратоксон(824, 825). Странниклюбуетсясменойпейзажей

– бухтами, рассветной луной, красотами архипелага

421

ЯПОНИЯ XXI NOVA: эраи век

Мацусима (826). Луна соединяет влюбленных (827) и сопровождает странника(828).

Фудзивара Тэйка (829)

Ещеодноиспытаниедлястранника– опасныйпереход по подвесному мосту в горах. Осенний ветер, лучи заходящего солнца, шаткий мост– всеэтиобразы создают атмосферутревоги, уныния. Странникиспытываетглубокое чувство одиночества.

В разлуке его душевная боль усиливается осенним ненастьем (830, 831). Странник отрекается от суетного мира, погружаясь в инобытие (832). Наконец он достигает покоя и умиротворенности, следя за сменой картин природы глубокой осенью:

В десятой книге «Хатидайсё» стихотворения расставлены в хронологической последовательности, что свидетельствует о стремлении автора запечатлеть историю развития японского стиха. Очевидно, что из императорских антологий выбраны лучшие произведения, которые считаютсяобразцамипоэтическогоискусства. Вместестем

422

«ISSUES OF JAPANOLOGY, vol. 8» St-Petersburg State Univ 2020

цикл песен выстраивается как связанное повествование с последовательнойсменой тематики.

В поэзии странствий ведущей является тема разлуки – с родиной, друзьями, любимыми. В последнем случае ей свойственны мотивы и образы куртуазной лирики. Отдельно можно говорить и о поэзии изгнания с ее мотивами горечи, одиночества, забвения и тягот бытия. Песни-сновидения и песни-воспоминания характерны для этой поэзии, насыщенной образами преград, перипетий странствия. В песнях странствий воспета также надежда на возвращение в столицу и радость от встреч с близкими людьми. Песни посвящались выездам императора и его приближенных, деловым поездкам. Особое место занимают песни, связанные с религиозным паломничеством, посещением святых мест, пребыванием в монастырях — с духовным странствием. Любование природой становится эстетическимпаломничеством.

Языкистильранней(VIII в.) поэзиистранствийотличается безыскусностью, простотой выражения естественного чувства (макото). Позднее (IX−X вв.) в силу вступают требования эстетики печального очарования вещей (моно но аварэ) и стилистики изысканного (мияби) с ее сложной поэтикой конструирования образа. На заключительном этапе развития классического японского стиха (XI−XII вв.) в песняхпревалируют монохромныекраски (югэн).

Поэзия странствий предполагает введение в текст топонимов, известных своими достопримечательностями, и описаний ландшафта. Поэтическая география отличается обширностью, она обладает множеством имплицитных смыслов, расширяющихсодержаниепроизведений.

423

ЯПОНИЯ XXI NOVA: эраи век

Идея избегания беды в японской прозе сэцува

по материалам сборника «Удзи сюи моногатари» (XIII в.)

Традиционно, в исследованиях японского жанра сэцува, сборники коротких назидательных рассказов принято причислять к вспомогательным буддийским текстам– проповедям, служившим для наиболее быстрого и успешного распространения и популяризации буддийских идей среди простого населения раннесредневековой Японии [Горегляд, с. 98]. Безусловно, ранние буддийские сэцува отражают и государственную идеологию, и устойчивые жанровые особенности сэцува, заимствованные под воздействием китайской буддийской повествовательной литературы. В целях быстрого распространения нового вероучения среди паствы, монахи в краткой форме пытались передать основные догмы буддизма: идеи кармы и спасения, представления о загробном суде и страданиях за грехи. В сэцува авторы-монахи часто прибегали к методу устрашения и запугивания, как к наиболее эффективномуспособувоздействия на паству.

Изначально рассказы аккумулировали описание тех прегрешений, которые в буддизме считались наиболее первичными и тяжкими, и соответствовали актуальным в то время указам императоров, как то, к примеру, указ о запрете на охоту и отлов рыбы, необходимость иметь буддийский алтарь, сутры и статуи буддийских божеств в каждомдоме.

Герои сэцува, совершив тяжкий грех, преждевременно попадали в ад, однако всякий раз они желали избежать смерти, придумывая различные уловки для отсрочки приговора. Сообразительность и хитроумие дает им шанс на воскрешение, как и возможность исправить свою карму прижизни, покаятьсяиприйтиквероучению. Иначеговоря, в ранних сэцува отчётливо проходит идея благоговейного страха перед смертью и бессрочным пребыванием в аду. Тем не менее, наряду с устрашением тут же дается

424