Материал: JP-NOVA-XXI_era_vek_2020

«ISSUES OF JAPANOLOGY, vol. 8» St-Petersburg State Univ 2020

подсказка о том, как согрешившему избежать беды (как, к примеру, в рассказах из «Удзи сюи моногатари»: «Про Тосиюки Асон», св. 8, р. 4/102; «Про то, как Хиротака был позван во дворец царя Эмма», св. 6, р.1/83, «Про то, как Министр охранного Ведомства провинции Инаба велел вырезать статую Дзидзо», св. 3, р. 13/45).

В сэцува преждевременная смерть буддиста-миряни- на рассматривается как трагедия– человек не успел встать на путь Истины, не завершил переписывание начатой сутры или статуи будды. В синтоизме этот момент также опасен, таккакпреждевременная, скоропостижнаясмерть влияла на свойство души умершего: она могла стать мстительнымдухомонрёивредитьживымлюдям, насылая беды и болезни. Таким образом, японская повседневность включала в себя определенные практические знания о том, как следовало заботиться о своей жизни, просчитывая последствиянаперед.

Хотелось бы рассмотреть рассказы сборника сэцува «Удзи сюи моногатари» («Рассказы, собранные в Удзи», XIII в.) с позиции идеи «избегание беды». Как упоминалось выше, сюжетвсэцувавсилужанровой спецификиразворачивается вокруг того или иного происшествия, однако по сюжетной структуре это не только описание произошедшего, а часто и предоставление совета о том, как же человеку избежать неприятностей или смертельной опасности.

Пересмотристорийсэцував«Удзи сюи моногатари» с точки зрения рассматриваемой концепции позволяет выявитьпревалирующуюидеювменталитетеяпонцев, аименно: как человеку сохранить жизнь, не погибнуть раньше отведенногосрока, какненавлечьбедыикакееизбежать?

Возможно, следует сделать оговорку и пояснить причину проведения подобного анализа рассказов сэцува. В процессе пристального изучения и перевода «Удзи сюи моногатари», безусловно, данная концепция обращала на

425

ЯПОНИЯ XXI NOVA: эраи век

себя внимание, однако после ознакомления со статьей Е.М.Османова «Учебные пособия для военнослужащих как источники по идеологическому воспитанию солдат японской императорской армии (период Мэйдзи)» стало очевидно, насколько широко трактовалась идея «избегания беды». Речь идет о массовых тиражах популярных в ранний периодМэйдзиброшюр для будущихпризывников. Среди подобных документов огромной популярностью пользовались материалы, объясняющие порядок освобождения от призыва в армию. Так, работа «Тёхэй мэнъэки ёроку» («Разъяснения по вопросам освобождения от отбывания воинской повинности») на протяжении 1870-х гг. являлась настольной книгой во многих семьях с юношами призывного возраста [Османов, с. 41]. В беседе с автором статьи удалось выяснить, что уход сына в армию рассматривался домочадцами в негативном ключе не только потому, что семья лишалась помощника в хозяйстве или в семейном деле — призыв в армию вызывал у родителей чувство обеспокоенности и страха за жизнь своих сыновей. Информация по вопросам освобождения от возможного призыва юноши излагалась как раз в ключе «как избежать» призыва, чтонужносделать, чтобыюношунепризвалиит.п.

И в литературе сэцува, и в подобных популярных брошюрах отражение находит концепция «избегания беды», усвоенная японцами еще из «родной» религии. Анимистические представления с верой в духов предков, способных навлечь беду на живых людей, сформировали у японцев стойкую схему мирного, гармоничного сосуществования живых людей с потусторонним миром. Страх навлечь на себягнев духов и испытать его на себе породил практические знания не о том, как человеку жить в этом мире, избегая опасности, исходящей от непонятных ему сил природы и проявлений гнева мстительных духов. Основная идея многих рассказов жанра сэцува – на примере опасной ситуации показать выход, способ ее избегания

426

«ISSUES OF JAPANOLOGY, vol. 8» St-Petersburg State Univ 2020

любыми методами, пусть даже это будет ложь, хитрость и изворотливость.

Анимистические представления в ранних буддийских сэцува (в первую очередь, «Нихон рёики», VIII–IX вв.) настолько искусно сплетаются с буддийскими идеями, что приходит понимание того, что эта литература служила не столько распространению наиболее важных идей нового для японцев вероучения, сколько помогала им самим приспособить буддизм к своему менталитету и мировосприятию. Иными словами, анализ сэцува с точки зрения рассматриваемой категории демонстрирует стойкие синтоистские корни сэцува, оказавшие влияние на его структуру. С другой стороны, допустимо рассматривать сэцува в категории удачного проявления синто-буддий- ского синкретизма, ведь история сэцува главным образом касается буддийского божества или идеи, но сюжет развернутвсинтоистскомключе. Обэтомсвидетельствуют истории сэцува, связанные с попаданием в буддийский ад и благодаря уловкам, избежать вечных мук, что указывает на еще неявный отход от культа предков [Мещеряков,

с.133–134].

Таким образом, в канве сэцува находит отражение менталитет людей эпохи, хоть, как мы и видим, в популярной литературе для призывников 1870-хгг. просматривается всё та же концепция построения материала – советы как поступать, чтобы избежать призыва в армию, которая во многих японских семьях рассматривалась как опасность для сыновей.

Возвращаясь к материалу «Удзи сюи моногатари» стоит отметить пласт рассказов о магико-мантической практике оммёдо в Японии X–XI вв. В те времена огромной популярностью среди придворных пользовались колдовские заклятия и порча как средства мести или смещения соперника с придворной должности, что было делом привычным и бескровным, не противоречащим синтоистскому понятию о сакральном осквернении кэгарэ, как и

427

ЯПОНИЯ XXI NOVA: эраи век

законам буддизма об убиении живых существ. В этих рассказах «Удзи сюи моногатари» содержится осуждение подобнойпрактики, атакжевнекоторыхслучаяхнапримере поступка мудрого опытного человека демонстрируется способ избегания опасности, которая могла нанести непоправимый ущерб всему роду конкретного человека. Так, в истории «Про то, как Ацуюки позволил вынести покойника через [свои] ворота» идет речь о том, что сведущий в геомантии аристократ Ацуюки, понимая значение выноса тела в неблагоприятную сторону, выломал ограду между домами и настоял на том, чтобы тело вынесли через ворота усадьбы Ацуюки, так как они находились в благоприятном направлении. Так, герой рассказа проявил заботу о будущем сына своего уважаемого соседа, или, иначе – помог соседу избежать беды

[Удзи, с. 77–79]

В целом многие истории «Удзи сюи моногатари» популяризируют необходимость обращения к человеку, сведущемувгаданиях, толкованиисновилифизиогномике, для того чтобы наиболее верно избежать определенной опасности.

С распространением буддизма японцы знакомятся с более развитой концепцией загробного мира, его мифологией, на один страх наслаивается новый, но можно увидеть, как через литературу сэцува транслируются способы борьбы с последствиями, формы избегания беды, предотвращениянеприятныхпоследствий.

Смысловая структура текста сэцува – прямое отражение сознания японского общества, в котором родные элементы повседневной культуры плавно соединились с китайским культурно-религиозным влиянием. Верное восприятие смысловых отрезков избранных рассказов сэцува может быть достигнуто лишь в совокупности синтобуддийских, конфуцианских и даосских элементов японской культуры.

428

«ISSUES OF JAPANOLOGY, vol. 8» St-Petersburg State Univ 2020

На примере понятия «избегание беды» мы видим, как один и тот же идейный концепт применяется и к теме буддизма, и к оммёдо (к середине-концу эп. Хэйан, превратившемся из сугубо даосской практики в повседневную обрядовость буддийских школ миккё), при этом вышеперечисленные синто-буддийские категории полностью соответствуют и философии китайского и корейского конфуцианства с его идеями беречь свою собственную жизнь, чтобы суметь позаботиться о престарелых родителях, авпоследствиимолитьсязаихдуши [Курбанов, с. 22].

Живучесть рассматриваемого концепта в литературе сэцува, как изначально идеологической литературе, а в ранний период Мэйдзи и в брошюрах для юношей призывного возраста, можно считать первоосновой японского сознания, наиболее удобным«инструментом», мерилом к иным социально-культурным явлениям, способом постижения чужеродных элементов или возможностью адаптации к собственному сознанию. Учитывая синтез религиозно-философских концепций, существовавших в ЯпониикVIII в., ихвлияниенасознаниеяпонскогообщества, как и на языковые средства описания новых для японского языка буддийских реалий, нельзя выделять лишь одну религиозно-философскую концепцию для понимания текста. По мнению отечественного япониста-литературо- веда Е.М.Дьяконовой, влитературеклассическогопериода синтоистское мировосприятие переплетается с буддийским, составляя саму ткань произведений. Так, синтоизм в симбиозе с буддизмом, искал и своё предназначение, и гармонично вписывался в японскую повседневность и художественную литературу [Дьяконова, с.289–290]. И, тем не менее, анимистическое сознание как превалирующая форма мышления японцев сыграло важную роль в восприятии буддизма и описании его идей в литературе

сэцува.

429