кто же погиб, некоторые из них жадно прильнули к щелям дощатых стен.
—Лексея подняли. Отмаялся, сердешный, и ни о чем заботы теперь нет.
—Урядник какую-то бумагу составляет!..
—Анафемы, человека загубили, а теперь разные бумаги строчат.
—И Криштоп-душегубец тут же.
—А ты тише языком-то мели, услышит, он те...
Из помещения в третий раз вышел Вавила Камен ный, принялся увещевать:
—Бабы, ну что вы толчетесь. Бабьего ли тут ума дело? По чести прошу, проваливайте, не то стражни ки разгонят.
—А тебе что, землю простоим? Сердце не каменное, за своих мужиков болеем, — ответила Феклуша.
—Управляющий катит, посторониться бы.
Женщины расступились, притихли. Управляющий прошел в помещение ни на кого не взглянув. Из по селка бежала худая невысокая горнячка, жена Кова лева. За ней, путаясь в полах стеганки, тянулась че тырехлетняя девочка. Дарья вбежала в помещение. Повалилась на грудь мужа, забилась, дико заголоси ла. Пфульщиц брезгливо поморщился, приказал Тульчинскому:
— Труп нужно отправить как можно скорее...
Урядник, захлопнув папку с неоконченным актом, приказал Мышкину раздобыть лошадь и отвезти тело Ковалева домой.
Из шахты на-гора поднимались углекопы. Терен тий подошел к метавшейся женщине, поднял ее с грязного холодного пола, взял на руки девочку. Собрав шиеся около копра женщины плакали.
Вскоре запряженная в колымагу тощая лошаденка понуро плелась к лачуге Ковалева. Еще утром по этой дороге Алексей спешил на работу в шахту, не думал о печальном конце. Его помыслы были о заработке, о лучшей доле в этом большом неустроенном мире. И вот теперь, в тесной и узкой колымаге, в которой развозят уголь, первый зачинатель рудника отправлял ся в свой последний путь.
прямая будет выгода. Придет час — и сами взойдем на
ходовой мостик. А командиров — на дно, как в пятом году.
В глазах Кочкина загорался зеленоватый огонь. Егору становилось неспокойно от зеленых глаз Кочки на, от его рыжей жесткой копны волос и белых, точно обсыпанный мукой, ресниц, от всей его угрюмо сгорб ленной, могучей фигуры, как бы сделанной из меди, даже голос у него был медный, гудочный какой-то.
Егор присматривался к Кочкину, душу перед ним не раскрывал: кто знает, каков человек. Да и сам Кочкин был не особенно словоохотлив: «да», «нет» — вот и весь разговор. Похоже, что и он приглядывался...
Владивосток был теперь единственным, после по тери Порт-Артура и Дальнего, тихоокеанским портом России, и правительство стало уделять ему больше вни мания. Ширились торговые операции, увеличивался грузооборот, росла нужда в судоремонтных средствах. Возрастала потребность и в рабочих руках.
В мастерских с каждым годом прибавлялось рабочих. Военное ведомство завозило их из различных городов России.
Владивосток обретал все черты большого города. Лик его был смешанный, европейско-азиатский. Город был шумен, многолюден, кипуч. Громыхали по цент ральной улице трамваи, ярко горело электричество — все это было заведено здесь перед войной 1914 года. А во время первой мировой войны, в связи с немецкой блокадой русских европейских портов, Владивосток и вовсе расцвел, сделавшись открытым портом и цент ральным пунктом всех военных и коммерческих пере возок.
Работали на оборону и судоремонтные мастерские военного порта. Почти все рабочие были переведены на положение военнообязанных. И без того тяжелое их положение ухудшилось во много раз. Люди роптали, возмущались, протестовали. Егор с волнением прислу шивался к разговорам и не раз сам вставлял острое словечко. Он видел, как неудержимо закипали челове ческие чувства и страсти. Казалось, добавь немного огня — и произойдет взрыв.
Из Владивостока отправлялись в европейские пор ты для участия в войне корабли Сибирской военной флотилии. Перед дальним плаванием их ремонтировали
623