Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_2

но-революционная армия оставила Хабаровск, захлебнулось в боях под станцией Ин, где каппелевцы рассчитывали встретить Новый год.

В ночь на 28 декабря Поволжская бригада генерала Сахарова в тысячу штыков и двести сабель, при трех орудиях получила задание генерала Молчанова захватить станцию. Молчанов лично выехал на фронт. Перед наступлением он собрал офицеров и произнес речь, в которой присутствовали «седые стены святого Кремля, ждущие освободителей», «оскверненные святыни Ивана Великого» и, разумеется, «судьба государства Российского». В конце речи он расцеловался с генералом Сахаровым, которого за глаза называл «старой перечницей».

— Брат мой, я вверяю вам судьбу Родины!

Главные силы белогвардейцев наступали вдоль железной дороги. Камский пехотный полк был послан в глубокий обход станции с севера, а сам генерал Сахаров с кавалерийской группой двинулся в обход Ина с юга. Три колонны должны были обрушиться на станцию одновременно, разгромив и уничтожив там части под командованием Степана Серышева. Народоармейцы, однако, хорошо подготовились к нападению, поэтому появление белых не стало для них внезапным.

Кони уфимских кавалеристов словно призраки появились из плотного снежного тумана. С гиканьем и свистом, размахивая шашками, неслись на позиции конники, еще недавно дравшиеся с партизанами в Приморье. И тут по наступавшим прямой наводкой ударили пушки и

ном в штаб, генерал Сахаров, известный склонностью к аффектации, произнес адъютанту горькую фразу, сразу ставшую известной в войсках и газетчикам:

155

— Боюсь, что нынче мы в последний раз встречаем Новый год на русской земле.

На этот раз генерал не ошибся. После разгрома под Ином белая армия неудержимо покатилась на восток. Белогвардейцы попытались взять реванш под Волочаевкой, но красные полки Блюхера штурмом овладели неприступными, по оценке специалистов, укреплениями.

Весна и лето не принесли улучшения в положение обреченных армий белого движения. Предчувствуя разгром, их оставили японские покровители, предварительно сменив во Владивостоке правительство братьев Меркуловых. Во главе кабинета стал «сильный человек»— генерал Дитерихс, попытавшийся силами земской рати приостановить наступление красных. В конце сентября Дитерихс сосредоточил ударную поволжскую группу генерала Молчанова на железной дороге от разъезда Краевского до Никольска-Уссурийского, сибирскую группу казаков генерала Бородина и части генерала Смолина направил в Анучинскую долину, полковника Аргунова — в Приханкайский округ, северо-восточнее Владивостока расположилась казачья группа генерала Глебова, а в самом городе был оставлен резерв генерала Артамонова.

Дитерихс едва ли уже рассчитывал переломить ход событий. Он даже высказался как-то, что слишком поздно кое-кто понял, как мало стоит так называемая «дэ- мок-ратия». «Поздно прибегли к единственному правильному шагу, поставив во главе правительства диктатора, способного навести порядок железной рукой»,— сказал он. Не очень веря в спасение белого режима, Дитерихс, однако, сделал все возможное, чтобы отсрочить конец и нанести наибольший урон ненавистным большевикам.

Но особое раздражение вызывали у него непрерывные атаки партизан. Они выводили из действия линии связи, жгли склады, взрывали мосты на дорогах, нападали на небольшие гарнизоны. Активизировались и подпольщики в городе, участились акты саботажа в железнодорожном депо, флотских мастерских, на электростанции.

Пасмурным сентябрьским утром, получив очередную сводку о том, что под Манзовкой сброшен под откос товарный поезд, Дитерихс вызвал к себе начальника контрразведки Ковальджи, произведенного в генералмайоры, и без обиняков ткнул ему листок:

— Полюбуйтесь, генерал. Снова этот пресловутый Гаврила Шевченко. Мне начинает казаться, что он везде-

156

сущ! Неужели нельзя однажды заняться именно этим человеком и раз и навсегда покончить с ним?

— Это не так просто, ваше превосходительство,— склонил маленькую голову Кювальджи.— Однажды, по крайней мере, мы были совершенно уверены, что навсегда разгромим его, да и остальных партизанских вожаков. Но вот настала весна, лето — и эти банды высыпали, как грибы после дождя.

■ Дитерихс взглянул в окно — на улице шел дождь. Осень, вопреки обычной погоде Приморья, выдалась в этом году дождливой и холодной.

— Не грибы, а псы, — раздраженно сказал Дитерихс.

— Знаете, как охотятся на медведя? Псы хватают его за

«штаны», пока охотник наводит карабин...

— Ваше превосходительство, я уже думал над проблемой и хочу предложить следующее. Надо выслать против Шевченко казачий корпус генерала Сбруева. Пусть назовут это «из пушкй по воробьям», но, честное слово, он мне надоел не меньше, чем вам.

— Генерал, я сказал свое слово,— хмуро проговорил Дитерихс, отворачиваясь от окна.— Не мне же разрабатывать вам операции.

— Слушаюсь,— сухо щелкнул каблуками Кювальджи и, получив разрешение, покинул кабинет воеводы.

Борис Фаст вошел в приемную генерал-майора Ковальджи и вопросительно взглянул на сидевшего за столиком адъютанта:

— Поручик, доложите его превосходительству, что капитан Фаст прибыл по распоряжению.

— Одну минутку.— Легко встав, поручик открыл массивную дверь кабинета и исчез за ней. Фаст с любопытством рассматривал Клеопатру, подносившую змею к соску обнаженной груди. Мраморные волосы Клеопатры извивались похожими на змей локонами. Над метровой фигуркой нависал листьями разросшийся фикус, земля в ящике была утыкана окурками сигарет. Бархатная малиновая штора отсекала дугой две трети большого окна, через ■ мутноватое от дождя стекло виден был зеленый пирог Чуркина мыса с густеющими к обрезу залива пятнами серых крыш. Появился адъютант, оставив дверь полуоткрытой. Кивнул Фасту:— Вас ждут.

Машинально прикоснувшись к черной нашлепке, прикрывающей срезанное шашкой ухо, Фаст прошел в кабинет и остановился у двери. Генерал-майор Ковальджи, все такой же сухой, с серыми волосами, каким

157

был и в полковниках прошлой осенью, однако словно бы помолодевший в недавно сшитом и отлично подогнанном на его прямоугольной фигуре мундире, чуть привстал со своего места за большим, почти пустым столом из красного дерева с массивными ножками, украшенными искусно вырезанными фигурками обезьян и лупоглазых чешуйчатых драконов.

— Присаживайтесь, капитан,— сказал он, пожимая руку Фасту своей плоской и холодной рукой.— Однако, батенька, вы крепко пострадали.

— Да, красавчиком меня уже никто не назовет,— тронул Фаст багровый шрам, неровно раздвоивший подбородок.

— Не унывайте, Борис Евгеньевич,— улыбнулся Ковальджи синеватыми губами.— «Рубцы героя украшают»— было сказано задолго до нашего с вами рожде-

ния«.Нашего с вами!» Да ты мне в деды годишься, вобла сушеная»,— подумал Фаст, согласно кивнув и понятливо улыбнувшись на шутку начальника.

— Наслышан о вашем чудесном спасении, капитан. Геройски, геройски вы себя вели.

— Всего-навсего выполнял свой долг,-привстал Фаст. Генерал усадил его жестом руки.

—Не скромничайте, ибо отлично знаете , что далеко не каждый способен на такое. Даже в нашем ведомстве. "И уж конечно не ты..."

—А потом вы угодили в госпиталь? Так долго не было известий.

—Я остался в Бикине в наступающих частях и входил Хабаровск вместе с камцами, ваше превосходительство. Докладную, впрочем, я вам отправил тотчас, возвращаться же не видел смысла без вашего приказа...

—Да, кажется, я видел докладную... Но ведь вы ле-

жали в госпитале?

— В Хабаровске, затем здесь.Случилось заражение уха...— Фаст снова дотронулся до черной нашлепки. Генерал сочувственно качнул головой.

— Да, мне докладывали, капитан. Сейчас сентябрь, а я хотел встретиться с вами гораздо раньше. Хотя, собственно, беседа вряд ли изменила бы общую оценку катастрофы на Губерово. Столько замечательных боевых офицеров погибло от рук какого-то неуча, негодяя!

- Я сделал все, что мог, ваше превосходительство.

- В томто все дело старина.— Ковальджи вы-

158

двинул тяжелый ящик стола, щелкнул крышкой золотого портсигара.— Курите?

— Благодарю вас.— Толстыми пальцами Фаст не смог зацепить одну сигарету — достал сразу две, одну положил на стол. Генерал щелкнул зажигалкой.

— «Кэмэл»... Остатки роскоши, как любят выражаться наши растяпы. Вы знаете, между прочим, почему мы должны держать красных как можно дольше?

— Я считал, мы должны разбить их?

— Оставьте, капитан! В это давно никто не верит,— отмахнулся Ковальджи,— Но продержаться надо подольше. Склады забиты товарами: японскими, американскими, французскими. Союзнички понавезли в свое время. Теперь мы их вывозим. Наши интенданты не нашли ничего умнее, как убрать вначалетовары первой необходимости, в том числе и отличные американские сигареты... Впрочем, не об этом речь.— Ковальджи заходил по комнате, прямой как палка, стряхивая пепел на толстый ковер.— Фаст, я пытался понять, почему опытный, умный, отчаянно храбрый офицер не может выслужиться дальше капитана? Почему кроме всего прочего он не способен обеспечить безопасность своих товарищей по оружию? Ведь вы проверяли этот паровоз потом, на Бикине — и все оказалось в порядке?

— Ваше превосходительство, вам известно, что я предусмотрел все мелочи, но обстоятельства и случайности оказались сильнее.

Генерал стоял спиной к Фасту перед окном, покачиваясь на носках поскрипывающих сапог.

— Не обижайтесь, милый Фаст, но вы и сейчас ушли от прямого ответа. Паровоз был в порядке — не так ли, а вы ждали, пока не напал этот Шевченко. Он оказался хитрее... Не потому ли вы все еще капитан? Разве не вы уверяли меня устно и письменно, что Шевченко, как такового, можно списать со счетов, что это исполнитель, рубака и не более.

— Да, я недооценил его, ваше превосходительство,— трудно проговорил Фаст.— Но будьте великодушны. Так ли уж много в нашем стане людей, правильно оценивших обстановку? Иначе почему бы мы докатились до океана?— Фаст сверлил глазами спину генерала, и тот, словно почувствовав взгляд, повернулся к нему:

— Вы правы, не будем заниматься взаимными упреками. Мы Каждый в чем-то ошибались. Но давайте поговорим о партизанах. Шевченко, насколько мне известно, одна из самых одиозных фигур.

159