51
идеал науки– открытие умопостигаемого мира, – мира, лежащего вне времени и, следовательно, лишенного памяти, лишенного истории, –
напоминает кошмары, рожденные фантазией Кундерры, Хаксли или Оруэлла…Ныне мы не считаем более допустимым обосновывать подавление памяти или сковывание фантазии ссылками на
«идеализацию» как на законную цену научной рациональности. И то,
и другое мы должны принимать за то, чем они являются на самом деле, – за искажения, разрушающие именно то, на познание чего они претендуют» [10, с. 73]. Пригожинская критика научной идеализации,
с одной стороны, сковывающей фантазии исследователя, свободу развития его мысли, с другой, отторгающей реальную плоть постоянно меняющейся жизни, осуществляется в контексте принципа открытости. Идеализируя объект, ученый закрывает его от реального мира и тем самым обрекает себя на исследование того, что вовсе не существует в непрерывно изменяющемся мире. По мнению Пригожина. разрушение классического подхода может наступить автоматически при введении события в исследовательское поле. В
традиционную формулировку законов природы события не входят,
ведь «траектории или волновые функции не начинаются и не кончаются». В результате невключения события в исследовательское поле физика оказалась перед «величайшим кризисом» [10, с. 11].
Большой Взрыв есть событие, но места ему в классической физике нет. Исключение из поля зрения события исключает и творчество, а
вместе с ним и саму жизнь.
Повышение внимания к событию объединяет постнеклассику и постмодерн. Известно, что в рамках постмодернизма событие
оказывалось одним из ключевых концептов.
И если в рамках постмодернизма значимость события отчасти гипертрофировалась, то в классической науке – наоборот,
рассматривался некий идеальный, мир без событий. Тем самым постмодернистская и классическая картины мира исключали друг друга. По мнению Пригожина, то, что возникло в науке конца 20 века
«есть описание, промежуточное между двумя противоположными картинами – детерминистическим миром и произвольным миром чистых событий. Реальный мир управляется не детерминистическими законами, равно как и не абсолютной случайностью» [10, с. 262].
52
Событие – это то, что нельзя заранее вычислить. Но именно через
«актуальные» события возникает доступ к квантовому миру, ибо
«квантовая механика показывает, что обратимый во времени мир,
описываемый уравнением Шредингера, есть также мир непознаваемый» [10, с. 251]. Введение события в поле естественнонаучных исследований одновременно актуализировало,
пользуясь термином Пригожина, «стрелу времени», или – проблему необратимости времени. Своими размышлениями о стреле времени Пригожин выделяет проблему понимания времени как одну из центральных проблем современности, преподнося будущим исследователям времени такие глубокие замечания, как: «Время не является чем-то готовым, предстающим в завершенных формах перед гипотетическим сверхчеловеческим разумом… Время – это нечто такое, что конструируется в каждый данный момент. И человечество может принять участие в процессе этого конструирования» [11, с. 52].
Или цитирует Поля Валери, его удивительно меткую реплику: «Время
– это конструкция» [11, с. 52].
Открытость современной науки И. Пригожин и И. Стенгерс понимают еще шире. И появляется аргумент в-третьих, или размышления о резонансных явлениях между наукой, с одной стороны,
метафизикой, религией, эзотерикой – с другой.
Не касаясь существующих моделей культурной динамики, Пригожин ограничивается очень простой идеей резонанса между «теологической дискурсивной практикой и теоретической и экспериментальной деятельностью» [12, с. 91]. Интересны его замечания по поводу выбора термина «резонанс»: «мы сознательно выбрали выражение,
симметричное относительно каждого из них: резонанс отнюдь не предполагает, что первенство и роль пускового механизма выпали на долю теологической дискурсивной практики или «научного мифа»» [12, с. 91]. Подобный резонанс имел место на начальном этапе развития современной науки. Ссылки на религиозные аргументы часто встречались в научных трудах вплоть до Х1Х в. В то время как в настоящий момент характерно противоположное направление аргументации: «своим авторитетом наука придает вес мистическим утверждениям» [12, с. 93]. Алхимические штудии К.Г. Юнга являются широко известным фактом, а вот о том, что наряду со своими
53
математическими исследованиями Ньютон на протяжении тридцати лет изучал труды алхимиков древности знают не все [12, с. 111].
Отмежевание от религиозной и эзотерической мысли может только способствовать изоляции научного сообщества и обострению противоречия идее открытости. И. Пригожин подчеркивает: «Тот факт, что сегодня самые разные культурные образования принимают участие в развитии научной культуры, является для нас источником новых надежд» [11, с. 49].
Можно, вероятно, обнаружить и другие проявления принципа открытости. К примеру, открытости науки новым возможностям своего же развития. Пригожин согласен с тем, что человечество подошло к «концу», но не к концу науки как таковой, а «к концу представления о классической рациональности, связывающей понимание с открытием детерминистических законов, открытием бытия за рамками становления» [10, с. 251]. Пожалуй, один из наиболее интересных выводов о специфике современного культурного периода видится ученым в том, что в современном мире основной акцент научных исследований переместился с субстанции
на отношение. Можно развить пригожинскую мысль в том направлении, что современность формирует познавательный акцент,
состоящий в направленности исследовательского интереса уже не только на объекты вечноменяющегося окружающего мира, но и на изучение новых мыслительных возможностей, которые появляются у человека, познающего мир. А потому, быть может, не знания о мире,
исчерпывающие или нет, есть главная цель когнитивной активности человека, а сам процесс мышления, в ходе которого происходит расширение мыслительного инструментария, совершенствование мыслительного аппарата, обнаружение новых ментальных техник.
Пригожин приводит слова одного из известных современных физиков Роджера Пенроуза, который в своей книге «Новый разум императора» писал: «Наше сегодняшнее непонимание фундаментальных законов физики не позволяет нам схватить понятие
«разума» в физических или логических терминах» [10, с. 250].
Приведенные слова свидетельствуют о том, что сами ученые уже начинают понимать, что физические законы должны дать возможность «схватить понятие разума». Или иначе – исследования
54
окружающего мира и исследования разума оказываются глубоко взаимосвязанными, и без учета этой взаимосвязи дальнейшее продвижение по пути познания становится достаточно сомнительным предприятием.
Новое отношение к познаваемому миру должно выстраиваться с учетом понимания глубинных взаимовлияний познаваемого и познающего, взаимовлияний, не допускающих жесткого контроля,
грубого вмешательства в естественно протекающие процессы.
Пригожин обращает внимание на очень меткое наблюдение В.
Набокова о том, что полностью контролируемое никогда не бывает вполне реальным. То же, что реально, никогда не бывает вполне контролируемым. И добавляет сам: «Реальность вообще не контролируема в смысле, который был провозглашен прежней наукой» [11, с. 51]. Пожалуй, сказанное становится достаточно веским аргументом в пользу существования несомненной идейной,
фундаментальной близости постнеклассики и постмодернизма,
искавших, разными путями, на разных принципиальных основаниях,
при исследовании разных объектов одного – раскрепощения,
освобождения от сковывающих пут старых способов мышления,
которые сдерживают новые проявления развивающегося разума.
После обсуждения двух принципов, принципа децентрализации и принципа открытости, сыгравших, по мнению автора, существенную роль в становлении и развитии постмодерна и постнеклассики, можно перейти к эскизному представлению того идейного фона, в контексте которого формировались размышления о многомерном мышлении.
Антиметанарративность
В начале проводимых рассуждений допустимо задать вопрос:
возможно ли постмодернистский лозунг недоверия к чему-либо рассматривать в качестве идеи? Скорее, недоверие к метанарративам
следует понимать как установку, пусть даже фундаментальную установку по отношению ко всему, претендующему на некий
выделенный, особенный культурный статус. Как отмечается в философском словаре, посвященному постмодернизму [7], факт существования метарассказов, метанарративов становится для постмодернистов основанием для введения представлений о феномене
55
метанаррации, понимаемом как возникновение «в культуре идей и концепций, претендующих на универсальность, доминирование и
«легитимирующих» знание, различные социальные институты,
определенный образ мышления» [7, с. 310]. Если внимательно вдуматься в отмеченное, то феномен метанаррации действительно оказывается одним из фундаментальнейших проявлений культуры,
который сформировался ко второй половине 20-го века.
Доминирующие в мире сверхдержавы, доминирующие идеологии,
доминирующие теории, доминирующее знание… Этому
всеохватывающему доминированию стихийно противостояли хиппи,
различного толка диссиденты, отдельные представители странного
искусства, не очень понятного культурному человеку. Обнаруженный постмодернистами антиметанаррационный культурный крен можно расценивать как подтверждение внутренне присущего человеческому сознанию стремления противостоять тотальному программированию, не поддаваться жестким культурным установкам. Как отмечал Ж.-Ф. Лиотар, «упрощая до крайности, мы считаем «постмодерном» недоверие в отношении метарассказов» [6, с. 9-10]. В приведенном высказывании интересно особое внимание обратить на слово недоверие. Постмодернисты призывают не к
борьбе, не к противостоянию по отношению к метанарративам, а к
недоверию. Доверие и недоверие – это удивительные характеристики
человеческого отношения к чему-либо. Вера и знание глубинно сопряжены. Знание предполагает верификацию и соотнесение с тем,
что внутренне известно человеку, но знанием не является. Так как знания обретаются благодаря мышлению, то и акты веры с мышлением глубоко взаимосвязаны. Как отмечал М. Полани, «верить во что-то значит осуществлять мысленное действие» [9, с. 320].
Доверие или то, что существует ДО веры, возникает в результате соединения с внутренним источником. На вопрос о том, почему существует доверие к чему-либо, невозможно дать аргументированный ответ. Доверие, как и недоверие – это внутренние акты, глубинно связанные с ментальной деятельностью. Доверие существует ДО или ВНЕ языка. Постмодернисткое недоверие к метанаррациям есть просто констатация внутреннего отношения к любым проявлениям культурного доминирования.