46
главным объектом критики оказывалась любая выделенность,
задающая ту или иную направленность, центровку, любой «генерал»,
если воспользоваться ключевой метафорой Делеза и Гваттари, с
помощью которой они развивали свои номадологические идеи ( nomad
– общеевропейское слово, означающее кочевник). При этом генералом
мыслился источник любой внешней силовой детерминации: это может быть внешняя причина сама по себе, смысловой центр системы,
Автор, занимающий позицию транс-дискурсивности [7, с. 93 ].
Генералом мог оказаться и принцип. «Устранение генерала» ведет к тому, что постмодернистская картина мира теряет космическую упорядоченность. На месте космоса оказывается хаосмос. И если космос символизирует культурную дифференциацию, то хаосмос
является прообразом интенсивной зародышевой плазмы или постоянно трансформирующейся семантической среды, являющей собою источником непрерывно сменяющихся нарративов и метанарративов. Пластичность, текучесть, децентрализация,
задающие постмодернистский ракурс видения, в самой своей основе несовместимы с архитектонической выверенностью любого теоретического построения, свойственного научному способу организации знаний. И тем не менее, рассматривая постмодернизм
извне можно попытаться выявить основной принцип, в контексте которого формировался постмодернистский способ видения мира.
Этот принцип можно обозначить как принцип децентрализации, в
результате действия которой устраняются любые внешние источники какого-либо порядка.
Закономерным результатом постмодернистской установки на
децентрализацию оказалось неприятие науки со всеми ее претензиями, в том числе претензией на культурное доминирование.
Своеобразным следствием децентрализации оказалось исключение из постмодернистской идеологии идеи бинаризма (латинское слово binarius означает двойной, двойственный, состоящих из двух частей).
Отмеченное исключение во многом стимулировалось желанием устранить малейшую предпосылку упорядочивания, проявляющегося даже как асимметрия правого или левого в той или иной бинарной комбинации. Непринятие бинаризма автоматически снимало проблемные для культурного сознания установки на существование
47
субъект – объектной оппозиции, семиотического противопоставления означаемого и означающего, болезненную оппозицию наук о духе и наук о природе.
Однако если посмотреть на отмеченное с другой стороны, то любое неприятие уже само по себе является операцией выделения, причем выделения двойного: во-первых, выделяется то, что не принимается,
во-вторых, выделяется то, что занимает место непринятого. Тем самым возникают «новые генералы», обретающие, к примеру, облик постмодернистской ризомы – одного из важнейших постмодернистских концептов (от французского слова rhizome,
означающего корневище).
Определенным итогом постмодернистских неприятий оказалось разрушение методологической связности когнитивного пространства.
Возможно, именно эта причина стала основанием для достаточно осторожного отношения культурного сообщества к постмодернистким новациям.
Если в развитии постмодернизма значимую роль следует признать за принципом децентрализации, то формирование постнеклассической идеологии имело место в контексте развертывания принципа открытости. В этой связи интересно обратить внимание на следующие размышления И. Пригожина.
Пригожин отмечает уникальный статус современного культурного периода: «Не будет, по-видимому, преувеличением сказать, что наш период допустимо сравнивать с эпохой греческих атомистов или Возрождения, когда зарождается новый взгляд на природу» [12, с. 79].
Зарождение нового взгляда на природу Пригожин связывает, в первую очередь, с изменениями, происходящими в самой науке: «Классическая наука, мифическая наука простого пассивного мира,
ныне – достояние прошлого. Смертельный удар был нанесен ей не критикой со стороны философов и не смиренным отказом эмпириков от попыток понять мир, а внутренним развитием самой науки» [12,
с.102]. На многие лады уже перетолковывались знаменитые пригожинские слова о том, что современное человечество подошло к точке бифуркации, после прохождения которой будет осуществлен выбор одной из вероятных траекторий развития. Можно предположить еще один вариант толкования сказанного и
48
рассматривать отмеченную бифуркацию как точку, в которой человечество должно осуществить выбор новых способов мыслительной деятельности, развитие которых ему предстоит осуществить в ближайший исторический период.
Если допустить возможность написания истории развития способов мыслительной деятельности человека, то времена античности можно принять за особую точку, в которой возникли сами условия дифференциации способов мыслительной деятельности. На смену самому древнему способу мышления – мифологическому приходит новая мыслительная техника. Эта техника связана с разделением мифологической целостности и концентрированием внимания на отдельных ее элементах. Разделение целостности и концентрирование внимания на отдельных элементах становятся важнейшими процедурами этого нового способа мышления,
требующего развития умений ментальной фокусировки и
последующего связывания сформированных единичных фокусов.
Особенность отмеченной ментальной деятельности, развиваемой в античности, состоит в том, что она принципиально, в основе своей – диалогична.
Античный интерес к мыслительным процедурам как таковым,
интерес, благодаря которому получили развитие диалектика и формальная логика, можно назвать первой волной Возрождения. И
само Возрождение при этом толковать как рождение нового человека,
нового в смысле обретения новых, дополнительных мыслительных способностей и, соответственно, новых возможностей взаимодействия с окружающим миром. Появление специфических, принципиально иных культурных артефактов является результатом глубинных трансформаций самого аппарата мышления. Первая волна Возрождения связана с возникновением формально – логического мышления, которое добавлялось к уже сформированной способности мышления мифологического .
Вторая волна Возрождения есть Возрождение в его общепринятом понимании и связано со временами, следующими за средневековьем.
Само средневековье очень грубо можно определить как возвращение,
по сравнению с античностью, к доминированию мифологического способа мышления, развивающегося уже на базе христианского
49
мифа. Это новый виток активации мифологического мышления, с
определенными процедурными инновациями (к сожалению,
обсуждение этой темы выходит за рамки данного исследования).
Вторая волна ментального Возрождения вновь сопряжена с оттачиванием способности фокусировки на единичном. Только, в
отличие от античности, эта фокусировка осуществлялась не в форме диалогов, а преимущественно монологически. Внешние диалоги уступили место формированию внутренней ткани развития мысли.
Третьей волне Возрождения, наметившейся в европейской культуре к концу ХХ века, вновь предшествовали мифологические реминисценции. На смену христианскому мифу пришел миф атеистический и другие разновидности идеологических мифов. Таким образом, рассмотрение более чем двухтысячелетней истории развития способов мышления дает основание утверждать, что мифологическое мышление никогда не исчезало (и, вероятно, никогда не исчезнет) из общекогнитивного обращения. Обнаруживается определенный параллелизм в использовании различных способов мышления:
мифологического, формально-логического,… И потому появление и активная разработка новых мыслительных техник вовсе не означает изъятия из операционного обращения всего того, что уже было наработано человечеством на предыдущих этапах ментального развития. С третьей волной Возрождения человечеству был приоткрыт способ мышления, который вероятнее всего следует назвать мышлением многомерным. И если в постмодернизме важным условием для проявления этого способа мышления во всей его чистоте считалось необходимым изъятие любой внешней центровки,
что способствовало раскрепощению мышления в условиях
децентрализации, то в постнеклассической науке предлагался иное решение.
Здесь новые мыслительные процедуры обнаруживались на фоне утверждения принципа открытости в любых его проявлениях: от перехода к изучению открытых систем до призывов открытости науки другим сферам культуры.
В предисловии к работе И. Пригожина и И. Стенгерс [12, с. 11-33]
Э. Тофлер подчеркивает, что наука представляет собой открытую систему, которая погружена в общество и связана с ним сетью
50
обратных связей и испытывает при этом на себе сильнейшее воздействие со стороны окружающей ее внешней среды. В работах И.
Пригожина И. Стенгерс предложено несколько вариантов понимания
«открытости науки».
Открытость, во-первых, рассматривается как открытость к обсуждению результатов научных исследований в самой широкой культурной аудитории. Пригожин приводит по этому поводу интересные замечания Эрвина Шредингера: «Существует тенденция забывать, что все естественные науки связаны с общечеловеческой культурой…Та теоретическая наука, которая не признает, что ее построения, актуальнейшие и важнейшие, служат в итоге для включения в концепции, предназначенные для надежного усвоения образованной прослойкой общества,… непременно оторвется от остальной человеческой культуры; в перспективе она обречена на бессилие и паралич» [12, с. 61]. Позиция Шредингера абсолютно понятна, однако очевидно, что перевод результатов многих современных естественно-математических исследований в общекультурный контекст является достаточно сложной задачей,
требующей не только высокой научной, но и общекультурной эрудиции. Однако без этого перевода, без соответствующей трансляции самозамыкание науки становится равнозначным ее общекультурному отторжению.
Открытость науки, во-вторых, предполагает конвергенцию наук естественных и гуманитарных, которая нашла свое отражение в названии французского варианта книги Пригожина и Стейнгерс
«Порядок из хаоса». Книга называлась «Новый альянс». По мысли авторов, классическое разделение наук естественных и гуманитарных
«взорвалось» изнутри самой науки, ее «внутренним развитием».
Переход естественных наук к изучению открытых нелинейных систем объединил на уровне специфики и сложности объектов исследования специалистов гуманитарного и естественнонаучного знания. Таким образом возникла перспектива определенного синтеза.
Важнейшей причиной этого «синтеза» Пригожин считает отказ физиков от традиционного детерминистического подхода к миру. «Классическая наука, мифическая наука простого пассивного мира,
ныне – достояние прошлого» [12, с. 102]. И далее: «Классический